Геббельс. Портрет на фоне дневника. - Елена Ржевская

Все, что происходит в России, странно, непросто поддается обдумыванию, выпадает из стереотипа представлений о стране. Уже не скажешь: «Все идет как по маслу», «Впереди нас ждет беспримерный победоносный поход». Уже нет больше речи о молниеносной войне.

Вернувшийся с фронта А. делится с Геббельсом: «Жизнь у русских играет лишь второстепенную роль. Она не намного дороже, чем стакан лимонада. Поэтому русский расстается с жизнью без единого слова жалобы. Этим и объясняется в большей степени то сопротивление, которое противопоставляется большевиками немецким атакам… Сообщение А. прерывается воздушной тревогой. В Берлин опять пробились несколько советских самолетов».

Бомбы они не сбросили, и смутная цель их налетов будоражит народ, но и у Геббельса нет на это ответа.

12 августа 1941. В настоящий момент большевистская пропаганда овладела опасным лозунгом, в котором она заставляет звучать панславянские мотивы. Правда, это происходит еще в небольшом размере, но мы должны быть в этом отношении очень внимательными и осторожными… Еврейский вопрос опять, прежде всего в главном городе рейха, сделался актуальным. Мы насчитываем в Берлине в настоящее время еще 70 000 евреев… Различные имперские учреждения еще против радикального разрешения этой проблемы. Но я не уступаю… Я также считаю необходимым, чтобы евреи были снабжены знаком.

Возвратившийся с Восточного фронта офицер докладывает ему, что подвоз действует замечательно и войска снабжаются бесперебойно. Уже до Смоленска протянута железная дорога. Сам Смоленск, за который долго продолжалась битва и после 15 июля, когда немцы вступили в город, «почти что сровнен с землей». Опасаться того, как бы не возникли связи немецких солдат с русскими женщинами, не приходится, поскольку русские женщины «якобы уж очень некрасивы», успокаивает себя Геббельс.

14 августа 1941. В еврейском вопросе Антонеску опять немного смягчился. Евреи должны подписываться на военный заем, и поэтому он им предоставляет целый ряд льгот. Это нельзя считать умным. Он мог бы просто отнять у евреев деньги и использовать их для ведения войны. Но Антонеску, в конце концов, является лишь генералом, а не политиком.

«В Англии вновь говорят о предстоящей высадке», — Геббельса лихорадит от этого, но он уверяет себя, что о высадке не может быть и речи. Опирается на одну из нью-йоркских газет, утверждающую, что в случае участия США в вооруженном вторжении на континент Рузвельта ожидает второй Дюнкерк, а не поход на Берлин.

В самой Германии народ надеется на окончание войны осенью, ведь фюрер в его последней новогодней речи заявил, что 1941 год принесет Германии полную победу. Перед Геббельсом, утратившим эту надежду, встают нелегкие пропагандистские задачи обосновать ее несостоятельность.

17 августа 1941. Черчилль и Рузвельт совместно отправили письмо Сталину с предложением собрать конференцию в Москве, на которой должна быть установлена помощь оружием Советскому Союзу. Плутократические государства возлагают теперь все надежды на большевизм… Вчера вечером в нашей немецкой радиопередаче, во время паузы, был слышен иностранный голос. Он использовал эту паузу для выступления против фюрера и против рейха, и во время передачи в коротких секундных паузах между отдельными сообщениями он делал циничные замечания по поводу передаваемых нами сообщений. До сих пор еще не удалось установить, откуда говорит этот голос, но предполагают, что он говорит через подпольный радиопередатчик Коминтерна. Во всех кругах, где слышали об этом происшествии, господствует большое возбуждение.

Нет покоя министру пропаганды. К таинственно появляющимся над городом советским самолетам добавился еще неизвестно откуда взявшийся вражеский голос, дерзко вторгающийся в германские радиопередачи.

17 августа 1941. Фюрер подробно описывает мне военное положение. В прошедшие недели положение иногда было очень критическим. Мы серьезно недооценили советскую боеспособность и, главным образом, вооружение советской армии. Мы даже приблизительно не имели представления о том, что имели большевики в своем распоряжении. Поэтому была дана неправильная оценка. Фюрер, например, насчитывал количество советских танков в 5000, в то время как их было 20 000. Самолетов, по нашим предположениям, у них было 10 000, а в действительности они имели больше 20 000, и если даже большая часть этих самолетов не была годна для фронта и устарела по своему типу, то это были все-таки самолеты, которые в критических случаях всегда появлялись в воздухе. Может быть, очень хорошо, что мы не имели такого точного представления о потенциале большевиков. Иначе, может быть, мы бы ужаснулись назревшему вопросу о Востоке и предполагаемому наступлению на большевизм. Фюрер говорит, правда, что все это не могло бы на него подействовать, но все-таки ему тяжелее было бы принять решение… Если заботы, которые выпали на долю фюрера при неправильной оценке большевистского потенциала, уже были велики и действовали так тяжело на его нервы, то что было бы в том случае, если бы мы имели ясное представление об опасности? На юге фюрер надеется сделать окончательный прорыв. Антонеску думает занять Одессу в ближайшие дни, тогда вся западная Украина будет в наших руках. Мы получили здесь большие выгоды в отношении промышленности и военного вооружения…

Гитлер, в передаче Геббельса, имеет намерение Петербург и Киев не брать вооруженными силами, — беречь немецкую кровь, — а заморить голодом. «Если Петербург блокирован, то его план состоит в том, чтобы с помощью артиллерии и воздушного флота не допустить снабжения этого города. От города, вероятно, немного останется… Если нам удастся продолжить танковые прорывы, которые теперь снова усиливаются, то надо надеяться, что тогда мы до начала зимы продвинемся за Москву. И тогда практически по меньшей мере военная боеспособность большевиков будет уничтожена. Большевики имеют еще, правда, на Урале промышленные центры, но второстепенного значения. Они также, само собой разумеется, должны быть когда-то взяты. Может быть, это удастся с помощью воздушного флота».

В ходе разговора Гитлер начинает негодовать, что был введен в заблуждение или даже обманут сведениями о потенциале Советского Союза и это создало большие затруднения в военных операциях. «Вопрос стоит о тяжелом кризисе. Во всяком случае, предпосылки его вполне ясны. Нашим доверенным лицам и шпионам еще удавалось проникать в Советский Союз. Они не могли составить точную картину. Большевики прямо пошли на то, чтобы нас обманывать. Мы о большом количестве их орудий вообще не имеем представления. Совершенно противоположно было с Францией, где мы довольно точно знали обо всем и поэтому ни в коем случае не могли быть застигнуты врасплох». Но еще раз Гитлер подчеркивает, что в этой неосведомленности было для него и преимущество при принятии решения о нападении. Если б он располагал точными данными, «кто знает, как бы тогда пошли дела».

Редкая до сих пор для Гитлера неустойчивость, быстрая переменчивость оценок одних и тех же обстоятельств, признание, что, знай он о потенциале Красной армии, он, может, «ужаснулся» бы и не смог решиться начать войну, передают его шоковое состояние, состояние застигнутого врасплох. И тлеет надежда, что Сталин решится на капитуляцию.

«Может быть, как думает фюрер, наступил бы момент, когда Сталин просил бы о мире. Его очень мало что связывает с лондонской плутократией. Он не позволяет Англии одурачить себя… и, увидев, что большевистская система стоит перед развалом и ее больше нельзя спасти ничем, кроме капитуляции, он, конечно, может оказаться быть готовым к этому». На вопрос Геббельса, как поступил бы в этом случае фюрер, Гитлер ответил, «что он согласился бы на просьбу о мире, но, конечно, только при условии получения гарантий в виде обширных территориальных пространств и полного уничтожения большевистской армии вплоть до последней винтовки… Большевизм без Красной армии для нас не является опасным. Прежде всего если он отогнан назад в азиатскую Россию… Само собой разумеется, что мы позднее должны покончить с находящимися за Уралом большевистскими центрами, так же как и с Омском». А это уже повторно информация к размышлению для тех, кто и посегодня всерьез полагает, что Гитлер не помышлял в случае победы затронуть все, что расположено за Уралом.

Гитлер убежден, что на Западе все спокойно, вторжение исключено, а Япония вот-вот нападет на Советский Союз, задерживает лишь дождливая погода.

«В отношении еврейского вопроса фюрер вполне со мной согласен. Он согласен с тем, чтобы установить для всех евреев по всей стране большой, далеко видный еврейский знак, который евреи должны носить».