Великая. История Екатерины II - Сборник

Началось чтение «Наказа». Пораженные духом законодательства Екатерины, депутаты единогласно решили (9 августа) поднести законодательнице титул Великой, Премудрой и Матери Отечества и для того испросили торжественную аудиенцию (12 августа).

Это было воскресенье. После обедни, окруженная блестящим двором своим, в малой короне и императорской мантии, Екатерина, предшествуемая маршалами с жезлами и последуемая наследником, пришла в аудиенц-камеру, где уже ждали ее депутаты, «стоящие по правительствам». Лишь только села на трон монархиня, как маршал Бибиков начал свою речь обращением «Всемилостивейшая государыня!», но тут же смешался – так величественна была в эту минуту Екатерина II, всегда милостивая к нему и ко всем. Впрочем, вычисляя благодетельные постановления и заботливость об общем благе венценосной составительницы «Наказа», маршал поправился; заключение речи составляло общую просьбу: «Благоволи, Великая государыня! Да украшаемся мы пред светом сим, нам славным титлом, что обладает нами Екатерина Великая, Премудрая мать Отечества. Соизволи, всемилостивейшая государыня, принять сие титло как приношение всех верных твоих подданных, и приемля оное, возвеличь наше название; свет нам последует: наречет тебя материю народов». В ответ говорил в официальном тоне вице-канцлер, к речи которого сама Екатерина прибавила: «О званиях же, кои вы желаете, чтоб я приняла, ответствую: Великая – о моих делах оставляю времени и потомкам беспристрастно судить; Премудрая – никак себя назвать не могу, ибо один Бог Премудр; Матерь Отечества – любить Богом врученных мне подданных я за долг званья моего почитаю и быть любимою от них есть все мое желание».

Впрочем, восхваления достоинств императрицы не были остановлены ее знаменательною речью, и присутствуя не раз не видимою зрительницею занятий комиссии, она, при возобновлении похвал, выражала неудовольствие в присылаемых на клочках бумаги письмах к Бибикову в таком роде: «Я им велела делать рассмотрение законов, а они делают анатомию моим качествам». Иногда излишнее усердие Бибикова к понуждению государственных представителей вызывало замечание: «Бога для не спешите, оставить дело на столе и взять время, ибо скажут, что вы их приневоливаете». Между тем, не желая оставлять в неведении публику о деятельности комиссии, Екатерина желала печатать время от времени в газетах известия о том и для руководства составителю ежедневных записок присылала английские журналы. Заметив, что при горячих прениях проходит время в толках об одном и том же, от 13 июля 1768 г. прислала девять параграфов правил о порядке оппозиции и защищения проектов узаконения. Это было действительно необходимо как по многообразию интересов общих, так еще более частных, при рассмотрении частных требований особых народностей, например, депутатов лифляндских и малороссийских, из которых каждые, действуя в духе данных им наказов, настаивали на сохранении своих старинных привилегий, которые должны были, в видах централизации, уступить общим интересам государственным, что не теряла из вида законодательница. Заметим при этом кстати, что интересы страны, видимо, иногда расходились с интересами административных органов того места. Стоит указать на сохранившуюся инструкцию, данную из малороссийской коллегии депутату Наталину, и опровержение ее от депутата Полетики. Такая разность во взглядах, по нашему мнению, могла родиться, при равном стремлении с обеих сторон к улучшению быта и возвышению благоденствия страны, от различия взглядов: административно-бумажного коллегии и практического Полетики; помирить их не было возможности, несмотря на то, что в каждом была своя доля правды и, стало быть, нейтральная почва, на которой могли сойтись они. То же, только с большим непониманием истинных общих выгод, заключали в себе и другие наказы депутатам, разветвлявшиеся в тонкости, и частные вопросы, привести которые к общему знаменателю нельзя было иначе как с уступками и требователей, и законодательства, что последнее охотно принимало, но первые не допускали. Этим на первых же порах усложнилась задача комиссии, и едва ли не эта причина была самою главною помехою к совершению возложенного на депутатов труда, для некоторых из них не по силам. Посмотрим, каковы, в самом деле, были возникнувшие вопросы, начиная с административных мест до сословий земледельцев.

Депутаты правительственных мест вошли с требованиями, настолько же несвободными от мелочей, как и сословия. Представляя, например, о разрешении покупки крепостных людей священникам и прочим церковным причетникам, в то же время поднимали вопросы об учинений монашеских недвижимых имений коронными и об установлении к пропитанию монахов доходов, о вступлении всяким чинам в духовные и из духовных в светские и об освобождении священников от неприличных работ. Заботясь «об установлении закона к приведению разного звания народа в содружество», считали нужным ввести постановления «о нестрелянии из ружей и других машин внутри жильев и о неношении никакого оружия подлому народу при себе»; также «о учинении закона, как поступать в случае того, когда от побой помещиков случится людям смерть?». Считая нужным «ревизию и отличение граждан добродетельных», раз решали вопрос «об отдаче должников за долги для зарабатывания партикулярным людям, в случае неприемки для отсылки в каторгу».

Дворянство, представляя о назначении жалованья ученым священникам, продаже церковных земель и обучении причетниками грамоте крестьянских детей, учреждении по городам дворянских школ, банков, хлебных казенных магазинов, аптек и лекарей, цехов и фабрик, ходатайствовало «о произведении по-прежнему пыток ворам, разбойникам и смертоубийцам», «постановлении строжайшего закона к удержанию крепостных женок и девок от побегов» и о бытии у помещиков в послушании женам отданных в рекруты, равно «запрещении» не дворянам «иметь хутора, хлебопашество и мельницы». Требовали даже запрещения «на выгонных городовых землях сеять хлеб» и «об умножении суммы оных, кои пожелают быть в купечестве». Со своей стороны, горожане, принимая к сердцу горячо интересы веры, подавали предложения: «о штрафе с неисповедавшихся, о поступлении желающих в монашеский чин, об отдаче архиерейскому дому с монастырями отшедших от них хлебопашных земель», о выводе раскольников, живущих по городам «между православными, в рассуждении чинимого ими в обществе соблазна и неотправлении гражданских служб, и о поселении оных в особых местах». Тут же рядом, однако, стоит и ходатайство «о позволении возвратившимся из Польши и Турции раскольничьим попам, монахам и монахиням в часовнях и в церквах отправлять службы по старинным книгам»; такая непоследовательность может объясниться разностью местностей, из которых поступили представления.

Обращаясь от интересов духовных к своему кругозору и среде, горожане просили «о праве и преимуществе российского купечества, о неназывании оного непристойными словами и дозволении первостатейным носить шпаги, о нечинении военнослужащим людям никаких обид и побой купечеству и о платеже денег за забранные товары, о нечинении купечеству от крестьянства в уездах никаких обид и за чужие долги грабительств, о правосудии и скорейшем решении дел во всех присутственных местах по просьбам от купечества, о покупке священно и церковнослужителям, купечеству и разного звания людям крестьян и дворовых людей»; и тут же «о запрещении духовному чину в покупке земель». Переходя от личности к общине, горожане предъявили требования о выборе на всегдашнее время вообще всеми гражданами головы, о выборе из купечества особливых депутатов и о дозволении оным входить во все присутственные места по делам купеческим, о незабирании насильно к суду в присутственные места градских жителей без повесток, о пресечении роскоши и невыписывании в Россию никаких иностранных вещей, об учреждении государственного банка, о бытии ревизии, как прежде, по дворам; о выключении вместе с дворянами купечества и разного рода людей из податного оклада и увольнении от рекрутского набора; об учреждении городского суда; о «бытии полиции в городах в ведении магистратов и ратуш, о небытии в городах особой сыскной команды и (также) о препоручении ее магистратам». Заботясь о неотдаче в монополию никаких промыслов и товаров, представляло городское сословие «об уменьшении судов и штрафе судей», также «о непринуждении купечества к бритью бород и ношению немецкого платья» и «об учинении запрещения, чтобы никто не дерзал ругать иноверных законов».

Нельзя не сочувствовать многим из требований, выраженных горожанами, а в особенности последним из вышеприведенных пунктов, показывающим настолько же человечное воззрение, как и требование «об учреждении в городах академий, университетов, школ и обучения в оных разным языкам», не одного сословии их, как представляли от себя дворяне, но с купеческими и «разночинских детей и сирот».