О носах и замка́х - Владимир Торин

с собой оружие: обычно трость или же револьвер. И то верно – лучше озаботиться заранее и пристрелить парочку крыс, чем дать им искусать твои ноги. Была даже история о некоем цепочнике, которого местные проходимцы обчищали так часто, что однажды ему это надоело, и он притащил с собой в кабаре рычажный пулемет. Видимо, это ему показалось более логичным, чем попросту отменить свои походы в «Три Чулка»: он, как и многие, считал, что проще вооружиться, чем воспротивиться этой тяге, этому зуду, который толкает джентльмена на улицу Граббс как только начинает темнеть.

Что ж, не стоит отказывать себе в удовольствии. Сотня фунтов за входной билет, и вы попадаете за ширму. Перед вами предстает помесь курительного салона и будуара, а также – чуть-чуть фривольного театра. Просторный зал заставлен столиками, в его дальнем конце располагается сцена с пианино и автоматоном во фраке за ним. Девушки, будто некое подобие угодивших в сети рыбок (из-за чулок) и пленительных экзотических птиц (из-за перьевых боа), разносят напитки и сигары, шутят и флиртуют… и смеются. Всегда громко и ярко смеются, как будто им весело. Они так обходительны и заботливы, словно джентльмены за столиками – лучшая в мире публика. И никто не хочет думать о том, что «лучшая в мире публика» сменяется каждый вечер. А девушки улыбаются уже новой партии обладателей похотливых глаз, раскрасневшихся щек и облизывающихся языков.

На сцене в свете софитов происходит какое-то действо. То ли пьеска, то ли музыкальный номер, но постановка лишь добавляет шума и суеты в кабаре. На сцену пока что не вышли ни танцовщицы, ни певички, а луноликая Фифи Фуантен лишь начала принаряжаться в одной из гримуборных за кулисами.

Посетители занимают свои места, здороваются друг с другом, встречаются со знакомыми, придают важности своим персонам, как будто за этой дверью они не клерки из какой-нибудь занудной конторы, или не владельцы лавок, продающих рутину и тягомотину, или не доктора из Больницы Странных Болезней, едва успевшие вымыть кровь из-под ногтей. Нет, сейчас они важные фрукты. Выгуливают свои прически, вроде «Влажного бархата Барбье», «Облачных завитков Рене» или «Сухого Геррити». На них – их лучшие жилетки и запонки, цепочки карманных часов блестят, отполированные. Их жен сейчас тут нет, и все они прикидываются, как будто это вовсе не они, а более интересные люди, и их знакомые им подыгрывают, ожидая что кто-то подыграет им самим. Просто какое-то столпотворение незнакомых знакомцев и удивительных встреч. Они видели друг друга еще этим утром, но ведут себя так, словно встречались давным-давно, почти что в прошлой жизни – буквально на той неделе, на прошлом вечере в «Трех Чулках»…

…Как и всегда, внутри «Трех Чулок» клубился дым. По большей части нежный, в оттенках пурпурного, поднимающийся от сигар, сигарилл, папиреток, из трубок и даже из бокалов с чудны́ми коктейлями. Табак «Воздушный Поцелуй Лизетт», согласно давно устоявшимся традициям этого заведения, курился лишь здесь, поскольку в городе считался вульгарным. Он был довольно сладким, чуть приторным, но неизменно горчил и оставлял после себя легкий след разочарования. Практически как любой воздушный поцелуй. Мало кому этот табак на деле нравился, но не курить его здесь было грубейшим нарушением этикета, установленного в «Трех Чулках».

И тем не менее, за одним из столиков у сцены два грубияна и нахала курили вонючего «Моржа», от которого расползались в стороны густые, почти не рассеивающиеся тучи синего дыма. Дым этот, помимо того, что через него было плохо видно, жутко вонял, лез в ноздри и вызывал чихоту.

Возмущение прочих посетителей росло, и в какой-то момент седовласый джентльмен с подкрученными усами не выдержал и обратился к одному из грубиянов:

- Милейший, я бы попросил вас прекратить! Это просто неслыханно!

- Что?- Толстяк повернулся к соседу по столику.- Бёрджес, я, разве, похож на милейшего?

- Нет, Мо, в тебе точно нет ничего милого,- ответил тот и, выдохнув в лицо возмущенного старика струю зловонного дыма, расхохотался.

Кенгуриан Бёрджес и Монтгомери Мо сидели за одним из столиков напротив сцены. Это было просто превосходное место, и Бёрджес был весьма удивлен, когда их к нему провели. Он поделился своими подозрениями с Мо, но тот важно заявил: «А что ты хотел? Для нас только лучшие места!». Слушая хвастливое заверение толстяка, Бёрджес лишь покачал головой: слишком давно он его знал и понял, что тот удивлен не меньше него самого.

Вскоре многие странные обстоятельства, связанные со столиком, раскрылись сами собой. В какой-то момент, когда Мо громко и экспрессивно делился с окружающими своим видением, куда именно стоит убираться любому, кого что-то там не устраивает, на их столик упал слепящий луч прожектора.

Бёрджес покачал головой и проворчал:

- Вот не можешь ты заткнуться, когда надо. Ты все испортил, идиот.

Мо ничего не видел из-за проклятого слепящего фонаря, он щурился и прикрывал лицо рукой.

Все взгляды устремились на них.

- Дамы и господа! Леди и джентльмены!- раздался визгливый голос прощелыги-конферансье, прыгавшего весь вечер по сцене, как лягушка в вощеном цилиндре.- Сегодня среди нас особенный гость! Нам оказал честь своим визитом обладатель чарующего голоса и сногсшибательного обаяния! Тот чьи романсы когда-то звучали из всех окон! Тот, чьи куплеты вы напеваете себе под нос, сами того не зная! Одни думали, он умер! Другие утверждали, будто он покинул Габен навсегда! Третьи говорили, что он поклялся больше никогда не петь, зашил себе рот и поставил по заплате на каждое ухо! Все они ошибались! Сегодня! Здесь! В кабаре «Три Чулка»! Ваши аплодисменты! Невероятный, восхитительный, несравненный, умопомрачительный, душещипательный, сердцесотрясательный, слезовыжимательный Монтгомери Мо!

Эхо от звучного голоса конферансье утонуло в недоуменном шепоте и приглушенных переговорах. Сказать, что оба констебля были поражены, значит сильно преуменьшить и недооценить их распахнутые рты, выпученные глаза и настоящий дождь пота, закапавший с карнизов складок на затылке и лбу Монгомери Мо.

Первым пришел в себя Бёрджес.

- Значит, со старой афиши имя взял?- усмехнулся он.

В ответ Мо заскрипел сквозь зубы:

- Да кто ж знал, что они меня примут за…

- Монгомери Мо! Просим, мэтр! На сцену! Дамы и господа, выбиваем всю пыль из ваших перчаток!

Зал накрыла волна аплодисментов.

- На сцену! На сцену!

- Просим! Просим!

- Мэтр, на сцену!

К бегающим в панике глазам Мо присовокупилась широкая натянутая улыбка человека, мечтающего провалиться сквозь землю.

- Граймль вот-вот появится, если он еще не здесь,- едва слышно проговорил Бёрджес.- Мы не должны были