Сумерки - Стефани Майер

— Я чувствую себя таким ничтожеством.

Мелодия постепенно замедлялась, становилась мягче, и вдруг я с удивлением услышала, как в буйство звуков постепенно вплетается уже знакомая мне колыбельная.

— А на эту меня вдохновила ты, — произнёс он тихо. Полилась сладостная, пронзительно нежная музыка.

Я молчала, не в силах выговорить ни слова.

— А знаешь, ты им понравилась, — оживлённо сказал он. — Особенно Эсме.

Я оглянулась и обнаружила, что огромная комната опустела.

— Куда все делись?

— Полагаю, со свойственной им проницательностью оставили нас наедине.

Я вздохнула.

— Им я понравилась. Но Розали и Эмметт… — я умолкла, не зная, как выразить свои сомнения.

Он нахмурился.

— Не беспокойся по поводу Розали, — сказал он, настойчиво глядя мне в глаза. — Она одумается.

Я скептически поджала губы:

— А Эмметт?

— Ну, он, конечно, считает меня безумцем, но ничего не имеет против тебя. Он пытается урезонить Розали.

— И что же её так расстраивает? — не уверена, что хочу знать ответ.

Он глубоко вздохнул.

— Розали больше всех нас страдает из-за того… кто мы. Ей тяжело пережить тот факт, что в нашу тайну проник посторонний. И она немного ревнует.

— Розали ревнует ко мне? — недоверчиво спросила я. Невозможно представить мир, в котором некто, столь ошеломляюще прекрасный, как Розали, может иметь хотя бы один повод ревновать к кому-нибудь вроде меня.

— Ты человек, — он пожал плечами. — Она хотела бы тоже оставаться человеком.

— О, — пробормотала я, всё ещё оглушённая. — Хотя, даже Джаспер…

— Это моя вина, — сказал он. — Я говорил тебе, что Джаспер выбрал наш образ жизни недавно. И я попросил его сохранять дистанцию.

Я вздрогнула, поняв причину этой просьбы.

— Эсме и Карлайл?.. — быстро спросила я, чтобы не дать ему заметить.

— Счастливы, если счастлив я. На самом деле, Эсме не встревожилась бы, даже если бы у тебя обнаружился третий глаз и перепончатые лапы. Всё это время она ужасно за меня беспокоилась. Боялась, что, когда Карлайл превратил меня, я был слишком юн и потому недополучил что-то очень существенное. Сейчас же она в экстазе — просто задыхается от удовольствия каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе.

— Элис, кажется… в восторге.

— У Элис свой взгляд на вещи, — неохотно проговорил он.

— И ты не собираешься мне это объяснять, да?

С минуту мы разговаривали, без слов. Он понял — я знаю, что он скрывает от меня какую-то тайну. Я поняла — он не готов открыть её. Не сейчас.

— А о чём говорил тебе Карлайл?

Он сдвинул брови:

— Ты заметила, не так ли?

— Конечно, пожала плечами я.

Прежде чем ответить, он несколько секунд задумчиво смотрел на меня.

— Сообщил мне кое-какие новости. И не знал, решу ли я поделиться ими с тобой.

— А ты поделишься?

— И даже считаю себя обязанным сделать это. На ближайшие несколько дней — или недель — я намерен окружить тебя самой непробиваемой защитой. И не хотел бы выглядеть в твоих глазах этаким тираном.

— Что-то случилось?

— Пока ничего страшного. Просто Элис увидела, что скоро у нас тут появятся чужаки. Они знают, что мы здесь, и любопытствуют.

— Чужаки?

— Да… конечно, они не такие как мы… в смысле охоты. Возможно, они вообще не войдут в город. Но я собираюсь не выпускать тебя из виду всё время, пока они будут здесь.

Я вздрогнула.

— Ну, наконец-то, разумная реакция, — пробормотал он. — А то я уже засомневался, есть ли у тебя вообще инстинкт самосохранения.

Я пропустила этот выпад мимо ушей и отвернулась, бесцельно блуждая глазами по комнате.

Он проследил за моим взглядом.

— Не то, чего ты ожидала, верно? — спросил он с некоторым самодовольством в голосе.

— Да, — признала я.

— Никаких гробов, по углам не прибиты черепа, я даже не уверен, есть ли у нас паутина… Ты, должно быть, крайне разочарована, — продолжал он насмешливо.

Я проигнорировала его поддразнивания.

— Здесь так много пространства и света.

— Это единственное место, где мы можем быть собой, — ответил он очень серьёзно.

Он доиграл мою песню, завершив её минорным аккордом. Последняя нота болезненно прозвенела в тишине.

— Спасибо, — прошептала я и смущённо вытерла внезапно повлажневшие глаза.

Он коснулся уголка моего глаза и подхватил пропущенную мной слезинку. Задумчиво осмотрел капельку влаги на кончике своего пальца. А потом очень быстрым движением — так что я даже не поняла, не почудилось ли оно мне — положил палец в рот, чтобы попробовать слезу на вкус.

Я вопросительно воззрилась на него, он ответил долгим пристальным взглядом и, наконец, улыбнулся.

— Хочешь осмотреть дом?

— Никаких гробов? — пожелала убедиться я, старательно пряча под сарказмом лёгкую, но искреннюю тревогу.

Он рассмеялся, взял меня за руку и вывел из-за рояля.

— Никаких гробов, — пообещал он.

Поднявшись по массивной лестнице (по пути я не отрывала руки от гладких отполированных перил), мы оказались в длинном холле, стены и пол которого были обшиты деревянными панелями медового цвета.

— Комната Розали и Эмметта, кабинет Карлайла, комната Элис, — комментировал он, пока мы проходили мимо дверей.

Он собирался пройти дальше, но я намертво застыла в конце холла, недоверчиво уставившись на странное украшение, висевшее на стене у меня над головой. Эдвард хмыкнул, потешаясь над моим недоумением.

— Можно смеяться, — сказал он. — Это своего рода ирония.

Я не засмеялась. Машинально подняла руку, словно собираясь прикоснуться к большому деревянному кресту, тёмный цвет которого контрастировал с более светлым тоном стены. Я не дотронулась до него, хоть и любопытно было проверить, действительно ли это древнее дерево настолько шелковистое на ощупь, каким кажется на вид.

— Он, наверное, очень старый, — догадалась я.

Он пожал плечами.

— Примерно тридцатые годы семнадцатого века.

Я отвернулась от креста и уставилась на Эдварда.

— А почему вы его здесь держите?

— Ностальгия. Эта вещь принадлежала отцу Карлайла.

— Он коллекционировал древности? — с сомнением предположила я.

— Нет. Он сам его вырезал. Крест висел на стене над кафедрой проповедника в приходе, где служил отец Карлайла.

Боясь, что лицо выдаст испытываемое мной потрясение, я вновь подняла взгляд на крест и быстро сосчитала в уме — этой вещи более трёхсот семидесяти лет. Повисло молчание, пока я мучительно пыталась свыкнуться с таким возрастом.