Последний штрих - Диана Кизис

Я выложила все как на духу: мол, это началось не сегодня, а еще в День благодарения. Просто я не сразу осознала. Сначала думала, что Зак без меня зачахнет, а потом поняла, что это в корне неверно. Да, я люблю его, но только как друга (вот идиотка! И где только набралась таких ходульных фраз?), а не как возлюбленного. Мне бы остепениться, ан нет – заварила эту кашу с переездом, чем окончательно разбила ему сердце. Когда я заявила Заку, что нам нужно расстаться, он посмотрела на меня как на исчадие ада.

И тут у меня в душе словно плотину прорвало: я высказала ему все, о чем так долго молчала: как на меня накричала Дерри; что Брин теперь меня ненавидит; как мне одиноко. Да, я всегда мечтала о том, чтобы быть с ним, но все разрушили разные житейские мелочи. Да Зак, наверное, и сам понял: мы поспешили и сами все загубили...

Зак поднял руку, требуя, чтобы я замолчала. Он плакал. Вот сейчас-то он согласится со мной и признает, что мы допустили страшную ошибку.

Но он сказал совсем другое:

– Я хочу, чтобы ты ушла. Прошу тебя только об одном: никогда, слышишь, никогда сюда не возвращайся!

Со щемящим чувством горечи и облегчения я схватила сумочку и хлопнула дверью. Я оставила позади все, что имела: одежду, диски, любимую мебель и единственного человека, которого я знала еще со студенческой скамьи и которому всего несколько минут назад я была не безразлична.

Все это я и выложила Мэй, перемежая свой рассказ всхлипами. Сидя по-турецки посреди комнаты, Мэй время от времени кивала. На ней были пижама с песиком Снупи, бигуди в волосах, на ногах носки в яркую полосочку. Милая Мэй. Сестренка в стиле неопанк, которой у меня никогда не было.

– Вот, значит, как? – спросила она, налив мне зеленого чая.

– Ага, – кивнула я. – Я даже зубной щетки не захватила. Господи, Мэй! – Я уткнулась лицом в диванную подушку. – Ты бы видела его лицо! Это было ужасно!

– Он скоро придет в себя.

– Еще бы, – кивнула я. – Ведь у него такая прочная опора.

– Вот только этого не надо! – Она напомнила, что я осталась без дома, без работы и с разбитым сердцем. – Я так тобой горжусь! Всегда думала, что тебе не помешает встряска, но ты превзошла все мои ожидания.

Мэй встала и направилась на кухню. Вернувшись, протянула мне высокий бокал вина. От чая, заверила она, в такой ситуации проку мало.

– Послушай, – сказала Мэй. – Сесил я не знала. Но не думаю, чтобы она позволила тебе так просто узурпировать ее место. Ведь Зак еще даже не кончил ее оплакивать. Так что никто ни в чем не виноват. Так уж получилось.

– Да, так уж вышло, – вздохнула я, и на душе у меня самую малость полегчало. Я поняла, что давило на меня последнее время: я старалась казаться той, кем мне не дано быть.

– Пошли, поспишь сегодня со мной в одной постели. – Она поднялась.

– Да мне и на полу хорошо.

– Пол грязный, – заявила она. Действительно, повсюду валялись стопки газет «Нью-Йорк таймс», а отправившись в ванную за бумажным платком, я напоролась босой ногой на пластмассовую сережку в форме единорога. – Уютно свернемся рядышком, только, чур, без всяких лесбийских штучек.

Впервые за этот вечер я рассмеялась.

– Кстати, – Мэй откинула одеяло и взбила мою подушку, – сегодня я подала заявление об уходе. – Она протянула мне пижаму со Смурфом и залезла в постель. – Эх, кто теперь будет выплачивать мне жалованье? Вся надежда на тебя.

– Мэй, – напомнила я, – мой магазин еще даже не открылся.

– Что ж, придется поторопиться. Первый работник у тебя уже есть.

Часть третья

Глава 29

Сделай сам

Я готовила кофе (можно сказать, я только им и питалась, на еду попросту не хватало времени), когда раздались звон разбитого стекла и дикий вопль:

– Джесси-и! Можно тебя на минутку?

Я поспешила на зов. Мэй держала в руках то, что осталось от старинного набора тарелок Георга Дженсена, приобретенного мной на одной домашней распродаже. Как выяснилось, он много лет покоился под старыми халатами. Бывают же чудесные находки! Блюдо и тарелки с насыщенным черно-белым орнаментом получили второе рождение.

– Я растяпа! – вопила Мэй, кружась вокруг своей оси и отчаянно размахивая оставшимися тарелками. Заплетенные в косички волосы хлестали ее по лицу. – Черт!.. У меня не руки, а крюки!

– Мэй, – сказала я, – будь добра, поставь тарелки на место и осторожно отходи, пока еще что-нибудь не грохнула.

Мэй жутко расстроилась.

– Я бы на твоем месте меня уволила. У меня вечно все из рук валится.

– Да успокойся ты, этому блюду можно подобрать замену. – Я взяла совок и, опустившись на колени, стала подметать осколки.

– Нет, нельзя! – Она тряхнула крашеными светлыми лохмами и топнула крошечной ножкой, обутой в зеленую шпильку. – Это блюдо старинное!

Я объяснила, что существует веб-сайт, специализирующийся на антиквариате. У них имеется целый склад редчайших фарфоровых изделий. Такое блюдо там точно найдется.

Мэй немного успокоилась.

– Правда? – недоверчиво переспросила она. – Почему же ты не сказала об этом Тарин, когда та грохнула лиможскую супницу?

Я многозначительно подмигнула.

– А! – Мэй покачала головой и расхохоталась. – Все понятно!

С открытия магазина прошло три месяца. Несчастья сыпались на пас одно за другим: во время сезона дождей, обрушившихся на город, протекла крыша; потом прорвало трубу; а первого июня, когда началась жара, сломался кондиционер (с кондиционерами мне хронически не везет). Но несмотря на все неурядицы, дела шли гладко – даже лучше, чем я надеялась. Я распродала всю мебель, что покрывалась пылью в моем сарае, и теперь мы с Мэй пополняли инвентарь. Мы устроили выставку работ Уайатта, и большая часть скульптур была распродана в первый же день. Уайатт выглядел очаровашкой (вот уж не ожидала от него): он надел джинсы и белую рубашку, а на шею небрежно повязал галстук. Рассказывая о своих работах, он энергично жестикулировал большими руками, а весенний ветерок трепал его каштановые волосы. Во время беседы с художественным критиком из газеты «Лос-Анджелес уикли» Уайатт вдруг взглянул на меня, и у меня захватило дух. Этот взгляд разительно отличался от того, которым он окинул меня во время концерта группы Мэй. Я улыбнулась и налила очередному клиенту бокал шампанского, в котором торчала совершенная по красоте веточка бугенвиллеи.

Лиззи прямо-таки завалила меня работой. Ее новый дом был выполнен в стиле Уоллеса Неффа, с фресками на потолке и традиционным садом. Ока хотела наделить его неповторимой индивидуальностью, чтобы он будил воспоминания о летних каникулах, которые она проводила с отцом в Монтесито (там у него имелся летний домик). Лиззи продумывала интерьер с той же тщательностью, с какой заправляла своей фирмой. Она раз пять меняла мнение насчет роскошного набора коралловых люстр, который я раздобыла для нее на распродаже, и отослала обратно уже обтянутый диванчик. Но несмотря на все передряги, Лиззи мне нравилась. К тому же она давала отличные рекомендации.