Последний штрих - Диана Кизис

– Они ко всему идут, – пояснила я. Мэй покачала головой и заявила:

– Все поношенные – на выброс. Итого остаются три. Я умоляюще взглянула на нее. Всего три?

– Нужно как-нибудь пройтись с тобой по магазинам. Если честно, совет тебе не помешает.

Я рассмеялась: да за милую душу! Но вот у Сесил, как она ни старалась, ничего не вышло. Скорее всего я опять накуплю черных топиков. Придется уж с этим смириться.

Мы упаковали все ценное, что имелось в гостиной, кухне и рабочем кабинете. Коробки с нужными вещами сложили в коридоре, а пакеты с разным хламом валялись по всей квартире. Надо же, оказывается, я еще та старьевщица. С виду у меня в доме вполне прибрано, но все ящики, которые открывала Мэй, все шкафчики, в которые она заглядывала, были битком набиты всяким барахлом.

– Значит, вы с Уайаттом поладили, – заметила Мэй, один за другим швыряя в мусор пузырьки с бежевым лаком для ногтей. (Сесил утверждала, что это – единственный благородный оттенок лака, но я так и не научилась его правильно накладывать, слишком уж он был светлый, так что у меня этих пузырьков скопилась целая коллекция.)

Да, Уайатт мне нравился. Мы трепались с ним почти каждый вечер. Иногда зарабатывались допоздна и ели прямо в мастерской, пристроив доставленные на дом блюда мексиканской кухни на обломке доски и вылавливая запутавшиеся в волосах опилки. Я любила наблюдать, как Уайатт работает, и многому у него научилась. Специально для магазина он стругал восхитительные резные полочки, кропотливо отрабатывая каждую мелочь. Это не могло мне не льстить. Однажды я даже посетила его жилище, расположенное при городской пивоварне, где некогда действительно производили пиво. Теперь здесь нашли прибежище творцы искусства, спонсируемые государством. Здание вовсе не производило впечатления коммуны хиппи, напротив, за последнее десятилетие художники значительно облагородили пивоварню. Уайатт обитал в двухэтажной квартире, выполненной в современном стиле – куда ни посмотри, везде стекло, кирпич и сталь. На верхнем этаже, который напоминал большую лоджию, нависшую над гостиной (она же рабочая студия), располагалась спальня. Там стояла огромная кровать с белыми подушками и пуховым одеялом, которое вздымалось волнами, словно взбитые сливки. В квартире Уайатта оказалось гораздо чище, чем я ожидала.

Собственно, я пришла, чтобы выбрать скульптуры для выставки-продажи. Работы Уайатта почему-то представлялись мне похожими на автора. Что-нибудь шершавое, неотесанное и огромное. Но его скульптуры оказались тонкими, изящными и очень теплыми. Большей частью они были выполнены из смолы. Одна работа, прикрепленная к стене, представляла собой птичье гнездо, распустившееся словно цветок. Меня поразили детали: гнездо образовывали тончайшим образом переплетенные между собой веточки. Внутри лежали два маленьких голубых яичка. В одном была крошечная коричневая трещинка, словно из него вот-вот должен кто-то вылупиться.

– Как называется эта работа? – спросила я, подойдя поближе.

– «Давай мириться», – ответил Уайатт.

– Посвящается девушке? – спросила я.

– Да, девушке. – Он пожал плечами. Остальные его произведения были столь же необычны. Главной темой была природа, однако с налетом модернистских веяний: мотылек, попавший в переплетение веточек; полый кактус колючками внутрь...

Пожалуй, я немного хватила лишнего. Мы ели пиццу и обсуждали предстоящую работу. Я валялась на огромном диване с блокнотом, в который все записывала. Уайатт включил музыку своего родного штата: из колонок, скрытых в древних белых стенах, полились ритмы групп «Вис-китаун» и «Олд найнти-севенс». Мне вдруг захотелось, чтобы Уайатт свернулся со мной рядышком на диване, но я знала, что не могу его об этом попросить, потому что встречаюсь с Заком. Вот был бы он посимпатичнее, хоть самую малость... Боже, какая же я испорченная!

Уайатт проводил меня до машины. Я еще раз похвалила его работы.

– И твои работы мне тоже нравятся, Джесси. – Он протянул руку и что-то смахнул с моего лица.

Я вздрогнула.

– Ресничка, – объяснил он.

Я начала рыться в сумке, разыскивая ключи.

– Уайатт, спасибо тебе большое. За все.

– Эй, Джесси, ты что, заснула? – На меня смотрела Мэй. Я стояла посреди комнаты и держала настольные свечи – подарок Хамира. Ах да, нужно завернуть их в бумагу.

Мэй закатила глаза и снова принялась рыться в туалетном столике.

– А от этого барахла ты избавиться не желаешь? – Она отошла в сторону, и моему взгляду предстал ящик, забитый практически одинаковыми черными кофтами. Мэй покачала головой. – Кстати, Уайатт считает, что «Буген-виллею» ждет большое будущее.

Надеюсь.

– Знаю, ты ненавидишь, когда тебе лезут в душу, но все же: между вами что-то происходит?

Я заверила Мэй, что между нами ничего нет и быть не может. «Правда, когда мы с ним прощались и он называл меня по имени, у меня по телу мурашки пробежали, – подумала я. – Но я села в машину и уехала домой. А остальное не важно».

Мое прошлое было разложено по картонным коробкам. Я уволилась с работы. Новый магазин еще нужно было приводить в божеский вид. Я находилась в каком-то подвешенном состоянии. Да тут еще Зак. Он... не знаю, как и сказать. То ли намеки делал, то ли прощупывал почву. Насчет нашей жизни после переезда. И что теперь мы связаны «на вечные времена». Всякий раз после таких разговоров мне хотелось мчаться за пачкой сигарет. Один раз я так и сделала: две выкурила в машине, а остальные выкинула – совесть замучила.

– После переезда нам следует подумать о том, чтобы официально узаконить наши отношения, – заявил Зак, когда мы разгребали его кухонный шкафчик, освобождая место для моей посуды.

Однажды, когда я собиралась наведаться к какому-то новому дизайнеру по поводу заинтересовавших меня образцов подушек (хотела выставить их на продажу), Зак брякнул:

– Предположим, некая условная пара поженится. Когда у этой условной пары появятся дети?

– Скорее всего не скоро, – ответила я, не отрываясь от трехстраничного списка неотложных дел. – Особенно если учесть сложившиеся обстоятельства.

– Да, твой магазин отнимает у тебя уйму времени, – изрек Зак, наливая себе кофе. – Налить тебе чашечку?

Я покачала головой: мол, некогда.

– Как ты понимаешь, предстоит куча дел. – Я встала и поцеловала его. – Но игра стоит свеч, не так ли?

– Разумеется, – кивнул Зак. Я немного помолчала.

– Может, ты чем-то недоволен? Тогда скажи.

– Да нет. – Он отхлебнул кофе. – Надеюсь, мы поступаем правильно.

Он ушел в свой кабинет писать статью, а я стояла и думала, что такое «правильно». Наверное, человек это просто чувствует. Или нет? Ну как объяснить, что моя карьера наконец-то сдвинулась с мертвой точки и нельзя бросать начатое, иначе мой энтузиазм может просто испариться, как тогда в художественной школе? Я опустила глаза: во время разговора с Заком я что-то машинально чертила в блокноте. Оказалось, я писала. Слова образовывав замкнутый круг, чем-то напоминавший скульптуру-гнездо из студии Уайатта. Что-то вроде этого: