Далекие журавли - Доминик Иосифович Гольман

Он едва не зашатался, как от удара, увидев серьезные лица своих ребят, тех, с кем каждый день бок о бок работал, шутил, ругался, жил… Еще никогда так много глаз не смотрели на него сразу все вместе. И пусть бы в этих глазах были насмешка, злость — ему было бы легче, потому что именно этого он ожидал. Но глаза были строги, грустны и озабоченны. Как глаза Регины, когда ее взгляд в последний раз остановился на его лице.

— Саша, ты не имеешь права отчаиваться… Верь мне, жизнь — это чудо! Пока мы здоровы, мы не осознаем этого в полной мере. Тебе еще многое надо успеть сделать, подумай об этом крепко. Высшее образование тебе просто необходимо. Я могла бы помочь тебе…

Это был их последний разговор. Прощание.

Губы его пересохли, он судорожно проглотил застрявший в горле ком… О это множество лиц с  е е  глазами. Они уже все решили!

Он опустился на подставленный кем-то стул и застыл в молчании. Ребята собрались в раздевалке, прямо в рабочей одежде, расселись кто куда.

— Итак, мы можем начать наше открытое комсомольское собрание… Слово имеет Петр Иванович…

Это Гернер… Он слишком красив для настоящего мужчины. Но, впрочем, неглупый малый…

— Речь, в общем, идет о следующем. Как вы знаете, месяц назад нам очень не хватало фиксаторов для изготовления каркасов бетонных плит, потому что мы стали строить больше жилых домов. Наш цех не мог удовлетворить спроса на них, хотя все прессы были загружены полностью. Необходимо было как-то решить эту проблему. И решение было найдено Александром Руманном. Изобретенный и изготовленный им штамп дал возможность в шесть раз повысить производительность наших прессов и, значит, поставлять необходимое количество фиксаторов. Но… произошло что-то непонятное… Александр уничтожил этот штамп. На мой вопрос, почему он так поступил, он ответил, что мы еще не способны, так сказать, морально не подготовлены к тому, чтобы работать с высокопроизводительной техникой. Я знаю, что этот пресс, мягко выражаясь, не слишком хорошо обслуживал Эвальд Рожинский. Убежден, что поломка произошла именно из-за его халатности. Руманну пришлось пресс ремонтировать, и что-то между ними произошло… Я хотел бы, чтобы все высказались по этому поводу.

Старик так огорчен… Видимо, относительно меня все уже действительно решено, меня просто хотят выставить. Ну и черт с ними, слесари везде требуются! Но к чему тогда это собрание? Ах да, сначала немного повоспитать… Гернер предоставляет слово Галине. Эта… со своими небесно-голубыми глазами… знает все и ничего. Как в сказке.

— Я даже не понимаю, как такое могло произойти в нашем коллективе. Ведь Александр комсомолец! Возможно, он не понимает, что от внедрения его новшества зависит выполнение плана? Мне кажется, он тогда думал о чем-то другом, потому и спустил удила… А Эвальду, конечно, не мешало бы побольше чувства ответственности! Мы им обоим должны уделить особое внимание. Это наш долг. Я все сказала!

Ах, умница-разумница, воспитательница Галка!

Возьму ребенка на руки

И понесу гулять…

— Что за чушь ты говоришь! Александр и Эвальд не грудные младенцы, а мы не няньки. Речь здесь идет о другом чувстве долга… о чувстве ответственности, которого нет у обоих… Особенно у Эвальда. У него руки отдельно от мозга работают!

— Пожалуйста, без оскорблений!

— Ладно, не буду… Спокойно, Эвальд! Не волнуйся. Это правда, которую ты наконец-то должен проглотить. Ты всегда тянешься за длинным рублем. Ведь говорил тебе Саша, что пресс не выдержит, если нагрузка резко возрастет. Он три дня сам испытывал его. Ты все это прекрасно знал!.. Подумать только, сколько времени мы теряем из-за таких работников! Я, например, вполне понимаю ярость Руманна. Ведь прессы… наша собственность, их создавали руки рабочих! А приходит такой Рожинский… И маленький камень опрокидывает большую карету — говорит пословица.

Это Сережа-беленький… Потому что в цехе есть еще один Сергей. Совсем не думал, что он может быть таким энергичным оратором. Но и моя вина тоже…

— Мне кажется, что Сергей судит слишком строго. Эвальд всего два года работает у нас. Хотя, конечно, за это время он мог бы научиться и большему. Я не знаю, думал ли он о длинном рубле, когда стоял за прессом, но его чувство ответственности было далеко не на должном уровне. Это ясно. Однако я не понимаю Александра! Как он мог позволить себе такое? Непостижимо! Так может поступить только эгоист. Руманн и поступил как эгоист: товарищи по работе, общее задание — ему на все было наплевать. Такие горе-специалисты приносят больше вреда, чем пользы.

Это уже Гернер… Возможно, ты и прав, мой дорогой секретарь… Но иначе я не мог. Когда я увидел изувеченный пресс, у меня было огромное желание… дать в морду этому халтурщику. Так он меня взбесил… Ох…

— Мне кажется, во всем виноват я. Пресс поломался… Тут подошел Александр и… и сказал: «У плохого мастера и пила такова». Тогда я… я ему сказал: «Такие, как ты, всегда выдумывают какие-нибудь штуки, чтобы заработать премию». И тут Александр взбесился… Я понимаю… глупые слова… Я очень сожалею об этом… я обещаю быть внимательнее на работе.

Никогда не думал, что Эвальд может мучиться угрызениями совести. Ты просто молодчина, Эвальд!

— Я бы хотела поговорить сегодня с Сашей откровенно, на «ты». У меня на это никогда не хватало смелости, но сегодня… Он всегда такой резкий, суровый, прямо неприступный! Попытайся-ка у него спросить совета… Я, например, на такое не отваживалась. Я знаю ржа ест железо, а печаль — сердце… Но мне кажется, что любое горе легче переносить с друзьями. Саша, тебе нужно немного… измениться, немного больше доверять нам. Ты понимаешь в технике больше, чем многие из нас, и можешь нам помочь. Ведь мы, в сущности, не тупоголовые болваны. Мне кажется, Эвальд и я тоже… раньше, еще в школе, никогда не думали, что здесь будет так сложно. Я думала, что быть рабочей проще простого… Но здесь убедилась в обратном. Все говорят, что я совсем неплохая сварщица, но я убеждена: можно работать намного лучше. Саша в этом прав.

Ах, Пенкина, Пеночка… Добрый ты человек… Наверное, я женился бы на тебе, если бы не Регина… Неужели я действительно так невыносим? Но почему? Может быть, я неудачник с детства? Отец… пьяница! Мать слабохарактерная, мягкосердечная. Отец был так жесток с нею. Я никогда не хотел быть похожим ни на мать, ни на отца. Меня никто не смел обидеть. Никто. Но это не значит,