Далекие журавли - Доминик Иосифович Гольман

серым камнем-стояком. А потом пойду по широкой аульной улице, и навстречу мне выйдут из домов юноши, подростки и совсем еще малыши, которых я узнаю лишь по сходству с их отцами. Они учтиво протянут мне обе руки — почтительный салем.

— Здравствуйте, ага!

А иные эдак солидно, врастяжку, ломающимся баском скажут:

— Ассалаумагалейкум!

«Вот, я уже ага этим юношам», — подумаю я и грустно, и радостно улыбнусь. Ага — старший брат или дядя, понимай как хочешь…

— Алейкум салем, мой дорогой. И тебе мир, аул мой!

ЛИЯ ФРАНК

ЧИЖИ НА ЯБЛОНЕ

Рассказ

Они стояли у открытого окна, муж и жена, и смотрели на застывший в утренней прохладе сад, на густо разросшиеся кусты мальвы. Послышались первые отдельные, еще слабые голоса птиц, которые готовились уже песней встретить утреннюю зарю.

Он обнял ее. Она прильнула темной кудрявой головкой к его крепкому плечу. Он старался стряхнуть с себя нахлынувшее вдруг упоительное чувство нереальности и жмурился, глядя в безоблачное небо, простиравшееся над этим тихим островом — домом и садом перед ним. Пустой правый рукав рубашки да едва слышные вздохи и скрип кроватей за тонкой стенкой, где в соседней комнате спала семья эвакуированных, напомнили о том, что война ненасытно и жадно пожирает человеческие жизни.

Он пытался воскресить в своей памяти все, что связывало его с женой, с этой девушкой, на которой он женился два года тому назад, за несколько дней до начала войны. Он вспомнил ее наивные сердечные письма, неделями разыскивавшие его на фронте. Письма эти, столь обнадеживающие, наполняли его гордостью. Думал и о терзавших его порой сомнениях и недоверии к жене. И вот теперь, находясь у себя дома, стоя рядом с женой, он обрел наконец душевный покой.

Солнечный свет озарил верхушки яблонь, усыпанные твердыми ярко-зелеными плодами. Сейчас, в середине июля, зернышки этих зимних яблок были еще белыми, а плод, горьковато-кислый на вкус, мог набить оскомину.

Круглым подбородком жена прижалась к его шее и показала на самый дальний угол сада, где под старыми деревьями, пышные кроны которых тесно сплелись, стоял ветхий сарай.

— Смотри, — сказала она тихо. — Сейчас появятся чижи…

Ничего не понимая, он уставился в небо, голубевшее над двухметровой каменной оградой.

— Нет, не так высоко. Они ведь не умеют летать, — улыбнулась жена.

Внезапно над забором показались взъерошенные головы. Муж сделал быстрое движение в сторону двери, но жена крепко обвила его рукой.

— Оставь, — сказала она сдавленным голосом. — Это же дети. Может быть, изголодавшиеся. И бог весть каким ветром их сюда занесло.

Мальчишки быстро опустошали дерево, а с крыши сарая неслышно спрыгнул еще один, гибкий, как кошка, и снял сверху малыша лет шести.

Карапуз осмотрелся, сделал пару шагов и торопливо поднял с земли два яблока, по одному в каждой руке. От одного он стал жадно откусывать, а другое крепко прижимал к изношенной рубашонке. Большими строгими глазенками посмотрел в сторону открытого окна, в котором раздувались занавески, и начал усердно жевать твердые кислые комочки. Взгляд его то и дело скользил по матово-зеленому яблоку, которое он прижимал к груди. Вдруг карапуз нагнулся, положил яблоко под дерево, пододвинул его на прежнее место и стал с безразличием смотреть по сторонам.

Вскоре старшие мальчишки набили добычей рубашки и штаны и перескочили через забор. Раздался тихий свист. Малыш вздрогнул, бросился бежать, споткнулся, растянулся во весь рост, поднялся и, тихо плача, побежал с разбитыми коленками дальше к забору. Перед ним, как неприступная крепость, возвышалась гладкая стена из глины и кирпича.

Чижей как ветром сдуло. Широко распахнулась дверь. Мужчина с развевающимся пустым правым рукавом поспешил к ребенку. Малыш весь съежился, втянул головенку в плечи, пытаясь прикрыть ее скрещенными худенькими ручонками.

— Пойдем, — сказал мужчина и взял руку ребенка в свою левую, — мы перевяжем колено, и все будет хорошо.

Малыша звали Вилли. Ничего больше сказать он не мог. Все остальное давно ушло в прошлое, было забыто.

Вскоре после этого ребенку выписали метрическое свидетельство. Ясным, слегка наклонным почерком инспектор загса заполнила метрику.

Фамилия, имя, отчество — Наумов Вильгельм Григорьевич.

Мать — Анна Борисовна Наумова.

Отец — Григорий Ильич Наумов.

— Место рождения? — инспектор вопросительно посмотрела на молодых приемных родителей.

— Ленинабад, — сказал Григорий и положил левую руку на хрупкие плечи мальчика. — Этого чижа мы нашли в своем саду…

— Под яблоней… — прошептал Вилли.

В один из знойных летних дней я принимала экзамены по латинскому языку у студентов-заочников филологического факультета. Последним к столу подошел рослый молодой человек и подал мне свою зачетную книжку. «Вильгельм Григорьевич Наумов», — прочла я. Странное сочетание имени, отчества и фамилии возбудили мое любопытство. И я не удержалась, спросила:

— Не могли бы вы мне объяснить, откуда у вас такое имя?

— Это я, несомненно, знаю лучше, чем третье склонение, — засмеялся студент, и в его умных серых глазах заблестели озорные искорки. Спокойно и просто рассказал он мне после экзамена эту вот свою историю.

Перевод Ж. Шлишевской.

ЕЕ СОКРОВЕННЫЙ КАМЕНЬ

Рассказ

В течение нескольких лет над ней неотступно довлело неистребимое желание иметь бриллиантовое кольцо.

Стареющая женщина, давно уже не придававшая никакого значения красивой прическе и элегантной обуви, стыдилась своего желания, находя его безрассудным и смешным. Но тем не менее она все чаще стала разглядывать свои худые, натруженные руки, прикидывая, к какому пальцу лучше всего подошло бы кольцо.

Левая рука еще в какой-то степени сохранила белизну кожи и изящную форму. Правая же была сверху красноватой и шершавой, а средний палец на сгибе имел некрасивое утолщение, и все потому, что приходилось бесчисленное множество раз писать на стертой классной доске мелом, который почти всегда был сырым и крошился. Постоянный нажим искривил средний палец, сделал его грубым и неуклюжим. Несметное множество латинских текстов написала эта рука для студентов. И столько же раз она брала мокрую липкую тряпку и вытирала исписанную доску. И всегда это делала правая рука, так как левая должна была оставаться сухой и чистой, чтобы можно было переворачивать страницы учебника и классного журнала.

И вот теперь сокровенным желанием этой женщины стало бриллиантовое кольцо, и она стеснялась своего желания. Не она ли сама всегда отказывалась от покупки дорогой одежды для себя, боясь показаться в ней слишком чопорной и броской?

Прежде всего она пыталась понять, откуда у нее по явилось это желание, причину его возникновения. Может быть, ей захотелось иметь бриллиантовое кольцо взамен того, которое ей когда-то подарила мать? Может быть. В суровые