Далекие журавли - Доминик Иосифович Гольман

Один… два… одиннадцать…

Гломерулонефритис малигна. Рак почек. Чудовище, которое поглотило ее. Он все еще до конца не верит в это, хотя с тех пор прошло уже три месяца. Он верит в стройную, загорелую, здоровую Регину того времени, когда они поженились… Она живет в нем. Она должна жить, потому что он не может без нее! Ее спокойный, мечтательный характер, вся ее сущность уравновешивали его резкость и жесткость. Без нее он медленно дичает…

Ох, голова… Даже не знаешь, как удобнее лечь с этими паршивыми гнойниками на затылке! А надо, конечно, лежать спокойно и попытаться заснуть. Воспоминания — это ловушка, они доведут его до безумия. Особенно сегодня, когда в голове гудит, словно в пустой железной бочке. Когда ты один на целом свете, когда знаешь, что ничто в твоей жизни уже никогда не встанет на свое место… Вместе с нею он мог все — это он теперь знает точно. Один же он — словно колосок на ветру, несмотря на свою медвежью силу, которая всегда так ее восхищала.

Динь-динь!.. — зазвенел над дверью звонок.

— Войдите!

Голос его звучит хрипло и глухо, но ему кажется, что он гулким эхом отозвался в каждой клеточке мозга. Он зажал руками уши, словно надеясь этим приглушить боль, поэтому до его слуха дошли лишь последние слова девушки в белом халате, склонившейся над ним:

— …себя чувствуете?

В ответ он неопределенно мотнул головой, потому что боялся своего голоса, который мог снова растревожить невыносимую боль. Он поднялся медленно, осторожно. Врач молчала, только внимательно следила за каждым его движением. Он показал пальцем на свой затылок и сказал:

— Фурункулы…

— Но почему вы говорите шепотом?

— Котелок трещит…

— И откуда вам известно, что это фурункулы?

— Были у меня однажды… в далекой юности.

В глазах доктора мелькнула лукавая усмешка.

— Надо же! Экий мудрый старец!.. Какая у вас температура?

— Не имею представления…

Прохладная рука врача осторожно ощупала его горящий затылок.

— Да, вы правы, — сказала врач, — это действительно два восхитительных фурункула.

Она вытащила из своей сумочки белый листок, присела к столу и стала писать. Рецепт? Но кто принесет лекарство из аптеки? И, словно прочитав его мысли, девушка спросила:

— Кто же доставит вам все это? Мазь, бинты…

— Тетушка Мария…

Девушка снова взялась за свою сумочку и довольно долго рылась в ней. Конечно, у женщин в сумочках редко бывает порядок, потому что они всегда собирают их на бегу…

— Ага, вот! Это таблетки от головной боли, проглотите одну, и вам сразу станет легче…

Девушка быстрыми, легкими шагами прошла на кухню и принесла воды. Когда она подавала ему стакан, ее красивые темные глаза были по-матерински строги и заботливы. Стройная фигура девушки излучала покой. «Как моя Регина», — подумал он удивленно и в то же время с раздражением, потому что не имел права сравнивать  е е  с этой девушкой, которая жила, двигалась по комнате, где все напоминало о  н е й. Эта женщина в своем ослепительно белом халате относится к тем, кто не смог ее спасти…

— Вам обязательно нужно полежать. Завтра придет медсестра. В случае необходимости мы проконсультируемся у хирургов. Если все будет в порядке, послезавтра сами придете в поликлинику. Но до этого — полный покой и постельный режим!

Дверь за врачом закрылась, в комнате остался знакомый и ненавистный запах, тотчас напомнивший ему больницу и прикованную к постели Регину.

— Ну что, друг, стало тебе легче? — насмешливо, почти с издевкой спросил он сам себя.

Он чувствовал, как мучительно и в то же время упрямо кривятся его губы, пытаясь родить подобие улыбки Был бы здесь Ленька… или хотя бы кто-нибудь. Пусть даже Эвальд, и ему он сейчас обрадовался бы!

Один… два… двенадцать…

Уже двенадцать! Что только подумают парни о нем. Сегодня в пять часов должно состояться собрание в «его честь». Они, конечно, назовут его трусом, предателем… Да, в конце концов, ему наплевать, что они думают!

Эвальд, наверное, стоит сейчас за своим прессом, как и тогда, когда он, Александр, с чувством удовлетворения от того, что все станки отлажены как часы, хотел позволить себе десятиминутный отдых. Но отдыха не получилось!

Как часто он называл Эвальда тупицей, лентяем, потому что тот совсем не хотел напрягать свои мозговые извилины, чтобы найти поломку в машине, причину ее остановки. И вообще он часто сердился, ругался и… поражался тому, что ребята бывают так беспомощны, когда их станки отказывались работать. Домой он приходил после такого рабочего дня совершенно разбитый, раздраженный, и Регина старалась его успокоить, что у нее всегда отлично получалось. Сейчас ему было очень плохо еще и оттого, что своим несносным характером о отяготил ее и так крошечную жизнь, которая была дарована ей скрягой судьбой…

Но несмотря на все неурядицы, то были счастливейшие дни его жизни. Спокойно и уверенно он каждое утро возвращался к своему слесарному делу. Охотно объяснял ребятам, как менять штампы пресса, где, что и как проверять и смазывать, напоминал об этом тем, кто легкомысленно относился к своим обязанностям. И все же порой он по-настоящему злился из-за профессиональной беспомощности ребят. Да и как тут было не взъяриться, если даже дожившие до седых волос рабочие, как, например, Лукич, так и не постигли тонкостей в обращении со своими станками!

Каждый раз, когда он стоял возле неподвижного пресса, на ремонт которого требовалось самое малое три дня, его душу наполняла горечь. У него было такое чувство, будто ему лично нанесли глубокую обиду, которую никто ни понять, ни разделить не может, да и не хочет.

Ну хорошо, думал он, Лукич и его ровесники не имеют достаточного образования для сегодняшней техники. Но почему Эвальд и другие молодые парни такие беспомощные, такие… безграмотные? А ведь в цехе большинство рабочих — молодежь!

Если бы все были такими, как, например, Ленька… Вот у кого голова! Он никогда ничего не делает наполовину, всегда докапывается до сути. С ним можно и просто по-человечески поговорить, и поделиться радостью или печалью. Не зря Александр часто говорит ему шутливо: «Мое почтение, мастер!» И никто не подозревает даже, сколько глубокого смысла вкладывает он в эти слова. Да, на таких рабочих, как Ленька, земля держится — это уж точно. Но, к сожалению, далеко не все парни в цехе такие. Некоторые ему откровенно говорят:

— Что, хочешь заработать красный флажок? Давай, давай… Мы свой кусок хлеба зарабатываем, а остальное нас не колышет…

То, что сам он работает на совесть, они воспринимают как должное, и это ничуть