Контур человека: мир под столом - Мария Александровна Аверина

могла, – билась в голове одна и та же мысль. – Я же перестала ее ждать… я же перестала…»

И я зарыдала взахлеб. Вокруг меня носился противный запах валерьянки, что-то падало, Бим лаял, Света заполошным голосом кричала:

– Прекрати… прекрати плакать, или я вызову тебе «неотложку»!

И видимо, она ее вызвала. Потому что в дверь внезапно позвонили.

Бим сел и насторожил уши. Света решительно двинулась в прихожую.

Мне было уже все равно.

За закрытой дверью моей комнаты послышался сперва голос Моего Дяди Володи, который спрашивал что-то у Светы, потом еще несколько женских голосов. Я замолчала, вытерла слезы и приготовилась вытерпеть все, даже уколы. Я их заслуживала, ведь я перестала ждать Бабушку.

– …Ты понимаешь? Я не знаю, что с ней делать! Я уже просто не знаю, что с ней делать! – наконец донесся из прихожей ее взвинченный, на повышенных тонах голос.

И тут с отчаянным лаем в прихожую сорвался Бим. Отталкивая его, ураганом в комнату ворвалась Бабушка:

– Маша!

Мне стало страшно.

– Машуля, мы приехали! – Бабушка шла мне навстречу, отмахиваясь от прыгающего Бима и приглашая меня забраться к ней на руки. – Ну же! Ты не рада?

Я каменно молчала. Я не имела права подходить к Бабушке. Ведь я перестала ее ждать…

– Господи, да что с тобой? Чего ты плачешь? – Бабушка села на кровать и притянула меня к себе.

В комнату – так знакомо! – бочком протиснулась Зинаида Степановна и, слабо и виновато улыбаясь, подперла притолоку двери.

Но я отодвинулась от Бабушки.

– Ты не обнимай меня, – сказала я, изо всех сил жмурясь, чтобы не бежали противные слезы. – Я себя плохо вела. Я ждала тебя, ждала, а потом перестала.

Больше я ничего не помню… Наверное, все это как-то закончилось. Помню только, что что-то говорила Бабушка, почему-то кричала на нее Света… Помню, как меня мыли и переодевали в свежую пижаму…

Очнулась я поздним вечером. В кухне привычно гремели кастрюли, сладко тянуло оладушками, и Бабушкин голос сердито выговаривал Биму за попытки стянуть чего-то со стола. Не было ни Светы, ни ее пишущей машинки, ни раскладушки. И совершенно сухой Слоник сопел рядом со мной на подушке, расстелив по ней свои мягкие большие уши…

– Маша! Ты проснулась? – услышав, что я завозилась, крикнула из кухни Бабушка. – Ну-ка, мыть руки и ужинать! Тебе на оладушки варенье или сметану?

Я опасливо вышла из своей комнаты, щурясь после темноты от яркого света. За столом, перетирая чашки, сидела улыбающаяся Зинаида Степановна, так, как будто вообще никогда никуда не уезжала. Бабушка, обжигаясь и чертыхаясь, перебрасывала со сковородки на блюдо ровные, шипящие маслом, аппетитные кругляши.

– Машенька, – растроганно сказала Зинаида Степановна. – Иди ко мне, я тебя обниму. Или ты и со мной здороваться не захочешь?

И ее кругленькие глазки наполнились слезами.

Я обняла ее знакомое грушевидное теплое тело, спрятала свою мордаху в складках ее просторной кофты. Зинаида Степановна гладила меня по голове, потом посадила на руки, обняла и положила на свою тарелку большой желтый оладушек. И вдруг я заметила, что на левой руке больше не было широкого старинного обручального кольца.

– Так что, сметанки или варенье?

– Варенье, – сказала я тихо.

Зинаида Степановна зачерпнула из вазочки полную чайную ложку красноватой тягучей прозрачной ароматной жидкости, увенчанной одной ровной, правильной формы ягодкой, и аккуратно полила золотистый кружок.

– Кушай, детка, кушай!

Все было как всегда. И в то же время как-то совсем по-новому. Я была какой-то новой. Потому что в груди, как потом оказалось, с этого момента – и на всю жизнь, засело жгучее чувство: я перестала ждать Бабушку – и в этот раз все обошлось хорошо… А ну как в другой раз не обойдется?

– Что же они не звонят? – вдруг тревожно спросила Бабушка, на полпути бросив мыть посуду. – Как вы думаете, Зинаида Степановна?

– Ну, значит, еще не все. По первости оно всегда трудно бывает…

– Надо было мне ехать с ней. Надо было мне ехать с ней, – нервно запричитала Бабушка. – Поехать, что ли?

Она судорожно вытерла руки о полотенце и взялась было за концы фартука.

И тут раздался звонок в дверь.

Стремглав Бабушка рванулась в коридор.

Через минуту в кухню шагнул Мой Дядя Володя.

– Все! – выдохнул он и тяжело сел.

– Что – все? – обомлела Бабушка и, судорожно сглотнув, посмотрела на Зинаиду Степановну, со щек которой тоже отхлынул привычный румянец.

– Мальчик! Сын!

Бабушка охнула и бросилась обнимать Моего Дядю Володю, а Зинаида Степановна, прижимая меня к себе, счастливо бормотала:

– Ну и все! Ну и ладно! Ну и хорошо!

Я совсем не понимала, что здесь происходит, и с недоумением взирала на совершенно ополоумевших взрослых.

– Как назовете-то? – тихо пропела Зинаида Степановна, накладывая Моему Дяде Володе горку оладушков и поливая их сметаной.

– Саша! – тихо выдохнул Мой Дядя Володя и опять замолчал.

Только спустя некоторое время, когда в торжественной обстановке какого-то праздника похудевшей, похорошевшей и совершенно счастливой Светой мне была вручена та самая кукла, я окончательно осознала, что у меня появился брат.

– Света! Зачем же ты куклу отдаешь? Небось второй-то будет девочкой? – пошутила тогда Зинаида Степановна.

– Второй тоже будет мальчик! – пророчески пророкотал обычно немногословный Мой Дядя Володя.

– А если будет девочка, – счастливо улыбаясь и глядя на Моего Дядю Володю, проворковала Света, пересаживая с руки на руку круглоголового и ясноглазого бутуза в ползунках, – мы еще одну купим. А этой пусть Машка играет. Да, Володь?

И Мой Дядя Володя согласно кивнул.

Но куклой этой я почему-то больше вообще никогда не играла. Она так и стоит до сих пор у Бабушки в серванте. Все такая же нарядная, все такая же красивая и… такая же холодная. Я не люблю на нее смотреть. Много чего неприятного она мне напоминает.

Рассказ восьмой

Ночной разговор

Однажды, когда я была совсем маленькой – всего лишь лет пяти, наверное, – проснулась я внезапно ночью от чувства полнейшего одиночества. Тишина в квартире стояла какая-то особенная, непривычная. Словно дома никого нет. Даже Бима.

Но такого быть не могло! Я еще никогда не оставалась одна, а тем более ночью!

Прислушалась: ходики на кухне… Где-то капает кран… По стеклу окна тихонько скребется мелкая снежная крупа. Вроде все как всегда. И в то же время ну совершенно иначе!

Вылезла я из-под одеяла, ноги в тапочки вдела, как Бабушка учила – аккуратно, не заминая пятку, – взяла Мишку и пошла в Бабушкину спальню. Захожу – а ее и вправду нет. И постель не расстелена.

На подстилке Бима тоже пусто.

Может быть, они на кухне? Бабушка засиделась, проверяя студенческие работы, а Бим заснул, по обыкновению лежа на Бабушкиных ногах? Толкнула дверь – но и там их нет. Может быть, в туалете? В ванной?

Но их нигде не было.

Села я в коридоре под вешалкой и задумалась: «Наверное, плохо я себя вела, раз они от меня ушли!»

И стала припоминать, что же я такого страшного сегодня натворила?

Утро началось, как