Контур человека: мир под столом - Мария Александровна Аверина

пришлось начать ждать Бабушку. Через три дня она перенесла в мою комнату одолженную по этому случаю у соседей раскладушку, свои бумажки и пишущую машинку, а на меня на ночь стала накидывать одеяло. Еду она мне тоже носила на подоконник. Несмотря на то что Бим дежурил в эти моменты возле в надежде, что я уроню что-нибудь вкусное, ела я очень аккуратно, ничего на одежду не роняла, иначе пришлось бы слезать и переодеваться – а я же не могла отойти, я же обещала ждать Бабушку!

На четвертый день Свету серьезно озаботило то, что мы не выходим гулять.

– Машуль! Вон во дворе детки гуляют! Твоя подружка вынесла свою новую куклу! Пойдем попросим ее дать тебе с ней поиграть!

– Нет, не могу, – твердо говорила я, прижимая к себе своего старого друга Слоника.

– Хорошо, – уговаривала меня Света. – Ты не хочешь гулять. Подумай обо мне! Мне врач сказал, что обязательно нужно выходить из дому. Анечке нужен воздух!

Но мне не было дела до какой-то там будущей Анечки!

– Я жду Бабушку, она скоро выйдет из автобуса и пойдет мимо дома к подъезду.

– Да не скоро еще! – кричала в отчаянии Света. – Что же ты такая упрямая! Ты же простудишься от стекла! Ну, нельзя же так сидеть без движения!

Но я была непреклонна.

– Мама! Я не знаю, что с ней делать! – жаловалась Света в телефонную трубку, когда Бабушка один раз позвонила вечером. – Скажи ей сама!

Я птицей спорхнула с подоконника и приникла к микрофону.

– Бабушка! Я тебя очень-очень жду! – кричала я. – Возвращайся быстрее!

– Ты не слушаешься Свету! – восклицала Бабушка, и ее голос с трудом пробивался через какие-то поскребывания и потрескивания. – Я на тебя очень сержусь!

И я представляла себе, какое огромное расстояние сейчас между нашими телефонными аппаратами и что это ветер, мешая нам разговаривать, гонит по бескрайним полям сухие кусты и дождь лупит по мокрым дорогам и кочкам.

– Я слушаюсь! Слушаюсь! Я тебя жду!

Лишь когда Света шла мыть посуду или полы или разговаривала на кухне с выгулявшим Бима или принесшим продукты из магазина Моим Дядей Володей, я пулей срывалась в туалет, оставляя Слоника на боевом посту:

– Смотри, Слоник, не пропусти Бабушку! Как только увидишь ее пальто – труби!

Но утро сменяло ночь, дни шли за днями… Слоник молчал, а из автобуса по-прежнему выходили все, кроме Бабушки. Кто-то выскакивал пулей и бежал, догоняя какие-то свои важные дела. Кто-то, неловко выставляя вперед себя сумку и с трудом держась за поручень, срывался наконец на тротуар. Мальчишки, толкаясь, вываливали из дверей, мутузя друг друга портфелями и отчаянно вопя… Двери закрывались, автобус уезжал… Через десять-пятнадцать минут подходил другой…

«Вот в этом она точно приедет, – думала я, глядя, как водитель плавно подруливает к остановке. – Вот сейчас откроются двери…»

Сердце билось очень часто… я затаивала дыхание… мужчина с папкой… женщина с авоськой… девочка с большим бантом на голове… автобус вздрагивает, закрывает двери… нет… Бабушки снова нет.

А потом два или три дня подряд шли дожди. Бим почти не слезал с моей кровати, Света достала из шкафа зимнее одеяло – на раскладушке она мерзла.

За окнами серела такая мгла, что было непонятно, наступал ли вообще рассвет. Мелкая водяная морось буквально висела в воздухе, поэтому перед каждым, кто вставал на нижнюю ступеньку выхода из автобуса, сперва выстреливал зонтик, загораживая лицо и фигуру. И тогда все подряд мне начинали казаться Бабушкой. Двери открываются… От волнения я почему-то не могла вспомнить, какого же цвета Бабушкин зонтик, и поэтому пыталась угадать. Вот за этим красным… Нет, за зеленым… за вот этим – с большими цветами… Ну не за этим же – огромным и черным…

Настроение у нас со Слоником стало плаксивым. Каждый автобус причинял неимоверную боль.

– Слоник, я жду-жду, но она не приезжает, – шептала я ему ночами в большое ухо, кутаясь в одеяло. – Понимаешь, Слоник, я больше не могу смотреть на эти автобусы, лучше бы они больше не приезжали…

И наконец настал день, когда мы осознали: «Бабушка не приедет никогда!»

Первым это понял Слоник. Он просто выпал у меня из рук и скатился с подоконника на пол.

Черное, набухшее, низкое небо только что начало сереть. Света тревожно посапывала на раскладушке.

Следом с меня сползло одеяло.

За окном, все так же прикрываясь зонтами, семенили сонные люди. Все они были не Бабушкой.

«Я не буду больше смотреть на них, не буду!» – решила я и медленно съехала с подоконника на пол. Сонный Бим выполз из-под кровати, вяло махнул хвостом и ушел обратно.

От стука проснулась Света.

– Ты ударилась? – подхватилась она. – Или, слава богу, образумилась? Ну, иди, иди в кроватку… Я тебя укрою… Пить хочешь?

Но я ничего не хотела. Я легла лицом к стене и стала рассматривать тысячу раз виденных, досконально изученных мной оленей на коврике. Они тревожно вздымали рога и прислушивались – раньше я думала, что они тоже ждут Бабушку. Но теперь я точно знала: они просто почуяли волка.

В тишине комнаты слышно было только, как цокают ударяющиеся в валик пишущей машинки буковки, нажимаемые на клавишах быстрыми Светиными пальчиками. Дождливый день натужно расцвел сереньким рассветом.

И вдруг в раскрытую форточку до меня донесся резкий скрип тормозов. Я вскочила и бросилась к окну. Но на полдороге остановилась.

– Нет, – сказала я себе и села обратно на кровать, – нет! Не буду! У меня больше нет сил их всех рассматривать…

И тут следующая мысль буквально обожгла меня!

«Как же так! Ведь Бабушка строго-настрого велела ее ждать! Чтобы ей потом не пришлось за меня краснеть. Значит, от того, жду я ее или нет, зависит что-то важное… А я… я перестала… И может случиться что-то нехорошее!»

Что такое «нехорошее» может случиться, я еще не знала – лет-то мне было тогда что-то около пяти. Но ощущение того, что потом, когда я подросла, взрослые называли жестким словом «предательство», впервые обожгло зашевелившуюся во мне мою маленькую душу.

Я пулей взлетела на подоконник.

– Куда? Куда? – как потревоженная наседка, залопотала Света. – Куда ты, дурочка! Только что же слезла… Господи, да что мне с тобой делать-то!

Я уже прижимала пылающий лоб к холодному стеклу. Из-за ползущих по нему капель мне почти совсем ничего не было видно – так, какие-то неясные, размытые тени под цветными пятнами. Люди уже вышли из автобуса. Двери закрылись. Водитель, помигивая светом желтых «габаритов», размазанным по моему стеклу стекающими каплями, еще не отъехал от остановки, пережидая светофор.

Слезы потекли сами собой, еще больше помутив и без того нечеткую картинку. Они заполняли глаза, из носа текло ручьем, и вскоре мне нечем уже было вытираться, потому что рукава мятой пижамки и уши моего Слоника стали совсем мокрыми.

«Как я могла, как я