Тени двойного солнца - А. Л. Легат

подкосило. Створка скрипнула, когда ее придавил крупный вес. Нож застрял, рвался из пальцев на волю, следом за черепом. Я отпустил оружие, сделав два шага назад, во тьму. Живчик выставил руки в стороны и зашарил ими в воздухе. Шагнул наискосок, толкнув грудью балку.

– Ты г-где? – коснулся моего плеча ребром ладони. Вздрогнул.

– Ч-ч…

Его глаза закатились под веки, и он рухнул на колени. Я придержал его за рубаху: ворот ширкнул, и полоса ткани осталась в моем кулаке. Живчик с грохотом упал на доски.

– Наверху! Слыхали?

До чего здоровый лоб! Я вытащил клинок, рассеянно потер его о распоротую рубаху на плече. Замер, разглядывая темные пятна на ладони. Холодный липкий пот и горячая кровь. Живчик не мешкал, когда Коряга приказал разбить голову нашему приятелю, Кисляку.

Со стороны вышки затрубил рог.

Я подскочил и прильнул к окну. Не было времени ждать. Руки Живчика еще подрагивали, когда я повис над вторым этажом, до боли упираясь стопами в выемку между бревен. Люк выбили, загрохотали пожитки в мешке, разбежались со звоном по полу.

– Мертвец! – завопили из окна, и солдат у входной двери обернулся.

– Второй мертвец! – уточнили тут же.

Свет факела отполз ко двору.

Я спрыгнул, посадив занозы под кожу на запястьях, распорол портки у бедра. Нырнул в тень за крыльцом, увидел, как новые огни бегут навстречу. Прижал торбу рукой, согнулся и побежал, поднимая шум.

– Где они?! – верещала баба, завернувшись в плащ.

– Ищите! – перекрикивали друг друга селяне.

– Я видал, я все видал, там, там…Чавк-чавк-чавк. Брехали псы, огонь тревожил ночь. Я промочил все сапоги. Примял все посевы на огороде, а диадема билась острым углом мне в спину. Я не думал о камнях, которые выпадут из оправы, о ледяной жиже, заполнившей сапоги, о том, что трясина меня проглотит. Сердце гоняло кровь, и та больно стучала в висках, точно удары тупым концом ножа. На пальцах ссыхалась кровь.

Ветви исхлестали лицо и шею, мошкара напилась вдоволь, оставив зуд на затылке и руках. Стылый болотный воздух иссушил губы, а я все бежал, пока не провалился в грязь по щиколотку.

– Ф-фу, – я попробовал отскочить, и нога поскользнулась. Я прокатился на заднице по склону берега, все глубже, глубже в топь…

Ухватился за корень, подтянул себя, толкнул что-то твердое ногой. Корень выскользнул из пальцев. Топь схватила меня, точно гончая. Ледяная грязь подмочила яйца и брюхо. На одной злобе я забился в трясине, ухватился за что-то еще, рванул на себя. Впустую.

Грязь зашла под ногти – я рыл землю у берега.

– Никаких… – зарычал я.

Стопа нашла еще одну опору, болотные листья двинулись навстречу.

– …гребаных!

На склоне откопался корешок.

– …больших, сука, камней…

За тонким корнем прятался и большой. Зубы застучали, едва я выбрался на сухой островок земли. Пахнуло гнилой листвой. Лай стих, и огни уже не мельтешили вдали. Я согнулся пополам, обхватил себя за плечи, с остервенением принялся их растирать. Что-то твердое воткнулось мне в живот: кортик, который сполз на поясе.

– С-сучья л-лапа!

Оттащив ножны в сторону, к бедру, я увидел, что забрызган кровью. Ее не смыла влага, не скрыла трясина. Зачерпнув ладонью самую темную грязь, я перебил стойкий цвет смерти.

«Где Живчик?» – спросит Коряга.

Упав на колени, я принялся оттирать следы на кортике. Редкие кроны леса будто смеялись надо мной. Стойкая, липкая кровь Живчика не желала слезать с клинка.

– Я н-не знаю, – хрипло ответил я Коряге, которого не было и в двух часах пути.

«Где?»

Зуб на зуб не попадал. Я потер лезвие рукавом: один раз, другой. Острая боль резанула запястье.

– Тьфу, н-на хер!

Весь рукав зашелся багровым цветом. Я сжал зубы, скинул кортик, запустил два пальца в порез на ткани и потянул. Испортил хорошую вещь, себя, чертову ночь… Перевязал рану. Наклонился к клинку, обрывком рукава потер кортик еще раз, еще. Кровь перемешалась.

– Моя, его, к-какая теперь р-разница, – прошипел я и все равно оттирал остатки грязи у рукояти.

Трясина пропитала обмотку у крестовины. Я выругался и обмакнул ее в холодную стоялую воду, словно в первый разок нырнуть мне мало. Коли спросите, стоило бы удирать и дальше. По следам, медленно или быстро, все еще могли идти шестерки смотрителя. Но проклятый кортик отчищался с великой неохотой. Я стер и подморозил обе руки, пытаясь убрать Живчика из моей истории.

– Да кто узнает, – спрашивал я, когда пальцы совсем замерзли, а вдали замаячил огонек факела. – Кто, кроме меня…

Во всем мире остался один человек, который знал, что моей крови на моем кортике не было.

– Нет-нет, так не п-пойдет, – прохрипел я. – Бурый непременно сп-просит, для чего я мыл клинок. Бурый не дурак, он глазастый, б-будь оно неладно…

Огонек среди деревьев совсем примелькался, потеплел, ширился, почти обжигал глаза.

Я выбросил нож так далеко, как мог запустить его замерзшими руками. И побежал, стараясь ступать мягко. Только в край околев, я понял, что двигаюсь к лагерю Коряги. Я остановился. Ударил себя по щекам, с силой, так, что заболел порез.

– Нет-нет, п-приятель. Все. Все кончено.

Кисляку не ставили камень. Его не будет и у меня, коли я покажусь живым. Едва вести о Живчике дойдут до нашей стоянки… редкая ложь переживет своего создателя. Единственное местечко, где я мог бы прогреть кости, часом позже меня и прикончит.

Я двинулся на восток к главному тракту. Хороших идей у меня в тот миг было столько же, сколько яиц у евнуха.

* * *

Шлепать всю ночь по размытым тропам, промокшим до нитки, не имея права развести костра или забраться под крышу – то полбеды, скажу я вам. Под утро меня чуть не застали в чужом сарае со спущенными портками: я переодевался в сухое тряпье крестьянина. Там же и обзавелся тупым ножом взамен старого, им же обривал голову, сверяясь с лужей.

А потом снова шел. Стоптал ноги, как никогда до того. И лишь с наступлением темноты закинул в ноющий желудок связку сушеных грибов, позаимствованных в том же сарае. От грязной воды скрутило потроха.

– Сучья лапа, – эта фразочка пристала ко мне, точно кровь Живчика.

Из луж на меня глядел чумазый проходимец с порезами на башке. Заеденный комарьем от макушки до пят. Безумно разбогатевший в одну ночь, человек без ночлега и костра. Лишь с одним утешением. Коряга не полезет с расспросами к моей матушке и Коржу. Как все поуляжется, как исчезнет рябь на воде…

Я шел, сверяясь с редкими указателями. Ставили их только на развилке, и