Колхозное строительство 1 - Андрей Готлибович Шопперт

один чёрт, от них так и веет холодом, и сквознячки гуляют. Так ведь и на улице под тридцать градусов мороз.

В общежитии ничем не лучше: от окон тянет морозцем, даже бумажные полоски кое-где отвалились. Пётр указал на это следующим за ним женщинам.

— Простудите же детей!

Ответить ему не успели. В комнату вбежала девочка лет десяти с криками:

— Оставьте меня! Без вас тошно! — бросилась на одну из кроватей и зарыдала, сотрясаясь худенькими плечиками.

— Машенька, успокойся! Пойдём в столовую, пообедаешь, — слова были правильные, а вот интонацию заботливой не назовёшь.

— Да сколько раз вам повторять! Я не Маша! Я Вика! Вика Цыганова! — девочка подскочила на кровати и обвела комнату затравленным взглядом. Под левым глазом наливался синяк.

— Вы что, детей бьёте? — поразился Штелле.

— Нет, это она с соседками по комнате подралась. Словно бес в неё утром вселился. Бегает и кричит, что она не Маша, а какая-то Вика Цыганова, — устало пояснила женщина, забежавшая в комнату вслед за девочкой.

И только тут до Петра дошло. Вика Цыганова. Та самая, которую он пытался прикрыть собой, защищая от падающей фермы. Так значит, она всё же погибла — и её кто-то или что-то забросило в этот же год, в тело вот этой худенькой девочки с пронзительно-синими глазами.

— Разрешите, я с ней наедине поговорю? — обратился Пётр к завучу.

— Зачем? — напряглась та.

— Хочу узнать, правда ли у неё синяк от драки с соседкой, и с чего вдруг ей своё имя разонравилось, — усмехнулся Штелле, — Выйдите, пожалуйста, из комнаты.

С минуту они мерились остротой взглядов с завучем. Наконец она фыркнула и, схватив за руку стоящую столбом воспитательницу, вышла за дверь, неплотно её прикрыв. Пётр подождал минуту, а затем быстро подошёл к двери и толкнул её. Удара не было, но от двери отскочили с оханьем.

— Я же вроде просил оставить нас поговорить одних? — Штелле грозно зыркнул на смутившихся женщин.

— Маша — хорошая, послушная девочка. Я не понимаю, что на неё нашло, — попыталась огрызнуться воспитатель.

— Зоя Ивановна, я через пару минут подойду к вам в кабинет. Можете пока чайку горяченького сделать, а то я, кажется, простыл, — секретарь попытался перенаправить энергию педагогов в нужное русло.

— Конечно, Пётр Миронович. Только вы не мучайте девочку, — и женщины удались.

— Русская водка, чёрный хлеб, селёдка, — напел шёпотом Пётр, внимательно рассматривая попаданку.

Лицо девочки исказилось, она как-то совсем не по-детски охнула и открыла рот.

— Любовь и смерть. Добро и зло… — теперь уже со смешинкой в глазах речитативом продекламировал Штелле.

— Кто вы?

— Тот самый пенсионер, который подарил вам букет синих хризантем, перед тем как на нас обрушилась ферма, — развёл руками Пётр.

— Но ведь это невозможно! Где мы оказались? Какой сейчас год? Что вообще происходит? — вывалила девчушка с пронзительно-синими, как те самые хризантемы, глазами.

— Вика, успокойся давай. Тут крики и паника никак не помогут. Мы в том же самом городе Краснотурьинске. Сейчас 3 января, вот только 1967 года. Я не знаю, как это произошло. Ты, кстати, читала книги про попаданцев?

— Про попаданцев? Это как фильм «Туман», или эти французские комедии с Жаном Рено и Кристианом Клавье? — наморщила рот синеглазка.

— Насчёт Клавье не знаю, никогда особенно не интересовался актёрами — а вот Жан Рено там точно был. Только они попадали в будущее в своих телах, а нам вот эти достались, — Пётр ткнул в себя пальцем, — Это тело Первого Секретаря Горкома КПСС города Краснотурьинска. Ничего из прошлого реципиента я не помню. Только то, что знаю о нём из детства. Своего детства — я ведь здесь родился. Можно ведь считать, что нам с тобой повезло. Кто-то дал нам возможность прожить вторую жизнь. Тебе вон вообще почти пятьдесят лет скинули, радоваться надо, — вздохнул и усмехнулся одновременно Пётр.

Девочка слезла с кровати, подошла к двери и, открыв, выглянула в коридор.

— Эта тётка стоит в конце коридора, — сообщила она Петру, — И что делать-то теперь? Если мы скажем, что с нами случилось, то точно в дурдом угодим.

— А мы не будем никому говорить, — взял девочку за плечо и усадил её на кровать Штелле, — Будем жить-поживать и добра наживать. Или ты против наживания добра?

— Нужно найти Горбачёва и Ельцина и убить их, — из уст худенькой, даже тощей десятилетней девочки это прозвучало вполне себе грозно, — Меченого в первую очередь.

— Для начала нужно успокоиться и постараться на самом деле не попасть в дурдом, или, что ещё хуже, в лапы «кровавой гэбни», — Пётр сел на соседнюю кровать.

— У меня теперь что, есть другие родители? Или это детский дом, и эта девочка была сиротой? — вдруг вполне спокойным голосом поинтересовалась Вика Цыганова.

— Чёрт! А ведь и в самом деле. Нет, это не детский дом. Это — школа-интернат, сюда на неделю привозят детей из малообеспеченных семей и из далёких деревушек. Только вот сейчас каникулы — значит, с тобой что-то не так. Я поузнаю, — Штелле задумался. Что делать с девочкой?

— А мне-то что делать? У меня эта толстуха пыталась компот отобрать утром на завтраке, — девочка потрогала фингал под глазом.

— Давай сделаем так: я сейчас переговорю с завучем. Они тебя изолируют от остальных детей.

— И что, мне взаперти сидеть? — сморщила нос Цыганова.

— Мысль мне сейчас пришла интересная. Сейчас ещё не написаны многие песни о войне. Да даже «Журавли» ещё не написаны. Я попрошу, чтобы тебе дали чистую тетрадку и карандаш. Вспоминай песни о войне, записывай. Ты ведь и с нотами сможешь написать.

— Без гитары или пианино сложно, — покачала головой попаданка.

— Я спрошу. Скорее всего, гитара у них должна быть — да и пианино, наверное. Ладно, Вика, нельзя нам долго секретничать. Это подозрения вызовет. Я узнаю про твою новую семью и завтра у тебя появлюсь, — Пётр подошёл к двери. И завуч, и воспитательница переминались с ноги на ногу в конце коридора, — Не боись. Прорвёмся.

Легко сказать.

— И что же Маша? — прямо набросились женщины на первого секретаря.

— А что у нас с чаем, Зоя Ивановна? — попытался сбить их настрой Пётр.

— Ох, извините! Пойдёмте в столовую, там нам найдут по стакану, — и завуч пошла вниз по лестнице.

В столовой пахло отвратно: подгорелым молоком, кислой капустой и ещё какой-то мерзостью. Петра чуть не вытошнило.

— Почему такой запах? — повернулся он к женщинам и прикрыл за собой дверь.

— Молоко, наверное, убежало, — спокойно пожала плечами женщина.

— Расхотелось мне чай пить. Пойдёмте в ваш кабинет, там поговорим.

— С Машей-то что? — видя, что начальство уходит, напомнила о себе