Крепкий ветер на Ямайке - Ричард Хьюз

от воды до обреза дерна; и, наконец, почти посредине выступает гряда скал и спускается прямо в глубокую воду — несколько саженей глубины. А в скалах — узкая расщелина, по которой вода попадает в маленький бассейн, или миниатюрную лагуну, прямо внутри скального бастиона. Тут не утонешь и не страшны акулы, и дети Фернандес намеревались плескаться там весь день, как черепахи в затоне. Вода в заливе была гладкая и недвижная, как базальт, и прозрачная, как чистейший джин, хотя за милю, на рифе глухо ворчала зыбь. Вода в самом бассейне не могла быть глаже. Не чувствовалось ни малейшего дуновения морского бриза. Недвижность воздуха не нарушал полет ни единой птицы.

Сейчас у них не было сил зайти в воду, но они легли, свесив головы, и смотрели вниз, вниз, вниз — на морские веера и морские перья, на морских уточек — рачков с красными плюмажами, на кораллы, на черную с желтым рыбу — “школьную учительницу”, на рыбу-радугу, на весь этот лес фантастических рождественских елок, который являет морское дно в тропиках. Потом они встали — голова кружилась, в глазах было темно — и мгновение спустя уже плавали, как бы подвешенные у самой поверхности воды с видом утопающих — над водой торчали одни носы — в тени скального выступа.

Около часа пополудни они сгрудились в редкой тени панамского папоротника, тяжело отдуваясь после теплой воды; поели взятое с собой, насколько хватило аппетита, и выпили всю воду, не утолив жажды. Потом произошел очень странный случай: пока они там сидели, раздался совершенно необычный звук, странный звук, стремительно пронесшийся в вышине наподобие порыва ветра, но эта странность не была дуновением пробудившегося бриза, и сразу вслед раздалось резкое шипение, и что-то как бы пролетело со свистом, будто запустили ракеты или в некотором отдалении взлетели то ли гигантские лебеди, то ли сказочные птицы рух. Они все одновременно посмотрели вверх, но не увидели ничего. Небо было пустым и ясным. И долгое время, еще до того как они снова залезли в воду, все было тихо. А кроме того, некоторое время спустя Джон услышал как бы легкий стук, как будто сидишь в ванне, а кто-то тихонько снаружи побрякивает по стенке. Но у ванны, в которой они сидели, стенок не было — это был целый мир, и он был незыблем. Ощущение было забавное.

К закату они совсем ослабели от долгого пребывания в воде и насилу могли подняться на ноги, и просолились они, как бекон; но, повинуясь какому-то единому импульсу, как раз перед заходом солнца они ушли со скал и собрались у своей одежды, под пальмами, где на привязи стояли пони. Садясь, солнце стало даже еще больше и вместо красного было теперь грозно-багровым. Оно село за западным рогом залива, который немедленно почернел, так что граница воды там стала неразличима, и как отражаемое в ней, так и отражение казались сделанными по одному шаблону с идеальной симметричностью.

Дыхание бриза так и не тронуло рябью поверхность воды, но в какой-то миг вода вздрогнула, тронутая каким-то собственным, внутренним аккордом, дробя отражения; потом стала снова зеркально-гладкой. Дети затаили дыхание в ожидании: что-то должно было произойти.

Стаи рыб, всполошившись, как если бы среди них вдруг появилась субмарина, повысовывали головы из воды, рассеявшись по всему заливу среди стреловидного тростника, мельчайшие подрагивания их телец рассыпали искрящуюся рябь, но после каждого такого волнения вода вскоре снова приобретала вид совершенно твердого, темного, массивного стекла.

Один раз все вокруг слегка затрепетало, как подрагивают кресла в концертном зале, и снова послышался этот таинственный взмах крыльев, хотя так и не было ничего видно под высокими переливчатыми звездами.

И вот началось. Вода в заливе стала убывать, как будто кто-то вытащил пробку; в одно мгновение вновь оголившаяся полоса песка и кораллов шириною с фут замерцала на воздухе, затем море опять нахлынуло, все в мелких бурунах, доплеснув до самого подножия пальм. Кусками оборвало дерн, а в дальнем конце залива в воду рухнул небольшой фрагмент утеса. Песок и ветки ливнем понеслись вниз; капли посыпались с деревьев, как алмазы; у птиц и зверей будто наконец развязались языки, они заверещали и замычали; пони, хоть и не слишком обеспокоившись, вскинули головы и пронзительно заржали.

И все; так продолжалось всего несколько мгновений. Безмолвие быстрым контрмаршем опять овладело всем своим взбунтовавшимся царством. Снова стояла тишь. Деревья были недвижны, как руины колонн, листва лежала как приглаженная, каждый листик на своем месте. Кипящая пена растаяла, на воде вновь появились отражения звезд, как если бы ни малейшего волнения никогда и не бывало. Голые ребятишки тоже стояли без движения рядом со спокойными пони, отсвечивая своими круглыми детскими пузиками.

Но для Эмили это было слишком. Землетрясение полностью завладело всем ее существом. Она начала пританцовывать, тяжело перескакивая с ноги на ногу. Зараза перекинулась и на Джона. Перевернувшись вверх тормашками на влажном песке, он крутился еще и еще, выписывая какие-то эллипсы, и, прежде чем успел осознать это, очутился в воде; кувырки были головокружительные и неописуемо смелые.

Тут Эмили поняла, чего ей хочется. Она взобралась на пони и погнала его галопом вверх и вниз по пляжу, а сама при этом лаяла по-собачьи. Дети Фернандес таращились на нее серьезно, но без неодобрения. Джон, держа курс на Кубу, плыл так, будто акулы обкусывали ему ногти на ногах. Эмили направила пони в море и колотила его, пока он не поплыл, и вот она уже плыла вслед за Джоном по направлению к рифу, продолжая хрипло тявкать.

Они, должно быть, проделали уже добрых сто ярдов, прежде чем почувствовали, что вымотались. Потом повернули к берегу; Джон держался за ногу Эмили, дышал с трудом и отдувался, оба были изнурены, эмоции их пошли на спад. Скоро Джон выдохнул:

— Ты что голышом скачешь, смотри, подхватишь стригущий лишай!

— А мне все равно, хоть бы и так, — сказала Эмили.

— Подхватишь, не будет все равно.

— А мне все равно, — пропела Эмили.

Путь на берег показался длинным. Когда они достигли его, остальные уже оделись и готовились к отъезду. Вскоре вся компания в темноте была на пути домой. Немного времени спустя Маргарет изрекла:

— Вот так-то вот. Никто не ответил.

— Я, когда встала, нюхом чуяла, что будет землетрясение.

Ведь я говорила, Эмили, правда же?

— Вечно ты со своим нюхом, — сказал Джимми Фернандес. — Все-то ты всегда чуешь.

— У ней страсть какой нюх, — с гордостью сказал Джону самый младший, Гарри. — Она может перед стиркой по