Крепкий ветер на Ямайке - Ричард Хьюз

Хлев был поврежден, но не совершенно разрушен; мул же мистера Торнтона так изранен, что Торнтон вынужден был попросить одного из негров перерезать ему горло; коляска разбита вдребезги, о восстановлении нечего было и думать. Единственным непострадавшим строением была каменная халупа, когда-то служившая в старом имении госпиталем при сахароварне; они разбудили детей, которые чувствовали себя больными и невыразимо несчастными, и препроводили туда; а там негры с неожиданной энергией и добротой постарались, как только могли, обеспечить им хоть какие-то удобства. Пол в халупе был мощеный, там было темно, но она была прочной.

В течение нескольких дней дети без всякого повода злились друг на друга, но изменения в своей жизни приняли, практически их и не заметив. Сначала ведь нужно приобрести жизненный опыт, чтобы иметь возможность судить, что является катастрофой, а что нет. Дети лишь в малой степени способны отличить бедствие от обычного течения их жизни. Если бы Эмили узнала, что случился Ураган, без сомнения, впечатления ее были бы гораздо сильнее, потому что само это слово полно романтических страхов. Но слово это в ее сознании не прозвучало, а гроза, пусть и очень сильная, была, в конце концов, событием заурядным. Тот факт, что гроза нанесла неисчислимый ущерб, тогда как от землетрясения его не было вовсе, не давал ей никакого права занять более высокое место в иерархии катаклизмов: Землетрясение — вещь исключительная. Если она была молчалива и часто ощущала в душе ужас, то виной тому были не мысли об урагане, а гибель Табби. Временами казалось, что кошмар этот уже не вынести. Это было ее первое глубоко личное соприкосновение со смертью — и, кроме того, смертью насильственной. Смерть Старого Сэма не произвела на нее такого впечатления: в конце концов, есть большая разница между негром и любимым котом.

Кроме того, стоять лагерем в бывшем госпитале доставляло даже некоторое удовольствие: это было что-то вроде нескончаемого пикника, в котором и их родители в кои-то веки принимали участие. Благодаря этому дети, на самом деле, впервые начали относиться к собственным родителям как к разумным человеческим существам с доступными пониманию повадками — например, съедать обед, усевшись на полу.

Миссис Торнтон была бы немало удивлена, если бы ей сказали, что до сего времени она практически ничего не значила для своих детей. Она испытывала острый интерес к Психологии (Наука Болтологии, по слову Саути). У нее было полно теорий по поводу их воспитания, которые она не имела времени претворить в жизнь, но тем не менее считала, что обладает глубоким пониманием их характеров и является средоточием их страстной привязанности. В действительности она от роду была неспособна разобраться в их душевных свойствах. Это была маленькая кругленькая женщина — я бы сказал, типичная уроженка Корнуолла. В младенчестве она была так мала, что ее всегда носили на подушечке, опасаясь, как бы неуклюжие человеческие руки не нанесли ей вреда. В два с половиной года она уже научилась читать. Чтение ее всегда было серьезным. Не отставала она и в общем развитии: ее преподавательницы говаривали об ее умении себя держать как о чем-то редко встречающемся — разве что в старых царствующих домах: несмотря на свою фигурку, напоминающую пуфик, она умела взойти в экипаж, как ангел, ступающий по облакам. Она была очень вспыльчива.

Мистер Бас-Торнтон также обладал всеми достоинствами, кроме двух: у него не было прав первородства и, стало быть, наследуемого состояния, и он не умел заработать на жизнь. А от того и другого зависели их средства к существованию.

Насколько была бы поражена мать, настолько же, без сомнения, удивились бы и дети, если бы им сказали, как мало значат для них их родители. Дети редко обладают сколько-нибудь значительной способностью к количественному самоанализу: как правило, они по определению убеждены, что больше всех любят папу и маму, причем одинаково. На самом же деле Торнтоны-младшие во всем мире любили прежде и больше всех Табби, потом уже — избирательно — друг друга, а на существование своей матери обращали внимание вряд ли чаще раза в неделю. Своего отца они любили несколько больше, отчасти из благодарности за то, что, подъезжая вечерами к дому, он позволял им прокатиться за компанию, стоя на стременах.

Ямайка выжила и снова расцвела, плодоносное лоно страны было неистощимо. Мистер и миссис Торнтон тоже выжили и, проявляя терпение и проливая слезы, пытались восстановить свое хозяйство, насколько оно поддавалось восстановлению. Но рисковать, чтобы их возлюбленные чада еще раз оказались в такой опасности, было нельзя. Небеса сделали им предупреждение. Дети должны уехать.

И это была не только опасность физическая.

— Какая ужасная ночь! — сказала как-то раз миссис Торнтон, обсуждая с мужем отправку детей на родину и их школьное будущее. — О, мой дорогой, что должны были перенести наши бедные малыши! Подумай, насколько острее этот ужас для ребенка! А они повели себя так мужественно, вели себя как настоящие англичане!

— Не думаю, что они вели себя так сознательно. (Он сказал это, лишь бы возразить, вряд ли ожидая, что она воспримет его слова всерьез.)

— Ты знаешь, я страшно боюсь того, какое долговременное внутреннее влияние может оказать на них подобное потрясение. Ты заметил, они хоть бы раз упомянули об этом? В Англии, по крайней мере, они будут ограждены от опасностей такого рода.

Тем временем дети, приняв свою новую жизнь как нечто само собой разумеющееся, наслаждались ею вовсю. Большинство детей во время поездки на поезде предпочитают, чтобы станции сменяли одна другую как можно чаще.

Восстановление Ферндейла также было предметом нескончаемого интереса. У этих похожих на спичечные коробки домиков есть одно преимущество: легко рушатся, легко и строятся; и раз начавшись, работа продвигалась быстро. Мистер Торнтон лично возглавлял строительную бригаду, неустанно орудуя механическими приспособлениями своей собственной конструкции, и вскоре настал день, когда он уже стоял, просунув свою красивую голову сквозь быстро заделываемую прореху в новой крыше и выкрикивая указания двум чернокожим плотникам, которые лежали, распластавшись, в своих клетчатых рубахах, пришивая один кусок гонта за другим, и словно бы замуровывали его, как в страшной истории о человеческом жертвоприношении. Наконец он вынужден был втянуть голову, и несколько последних кусков гонта были прихлопнуты на место.

А часом позже дети в последний раз смотрели на Ферндейл.

Когда им сказали, что они должны уехать в Англию, это сообщение было ими воспринято как некий ни с чем не связанный факт: с внутренним трепетом, но без всякого понимания, что тому послужило