Крепкий ветер на Ямайке - Ричард Хьюз

непосредственной причиной, — поскольку вряд ли это могло быть из-за смерти кота, а больше ничего важного в последнее время не случилось.

Первая часть их путешествия была по земле, до Монтего- Бэй, и, что примечательно, взятая взаймы линейка была запряжена не парой лошадей или парой мулов, но одной лошадью и одним мулом. Когда лошадь собиралась пойти поскорее, мул тут же засыпал в оглоблях, а как только кучер будил его, он пускался в галоп, который бесил лошадь. В любом случае их продвижение могло быть только медленным, так как все дороги были размыты напрочь.

Джон был единственным, кто мог что-то вспомнить об Англии. А помнил он вот что: он сидит наверху лестничного пролета, отгороженный от него маленькими дверцами, и играет красной игрушечной молочной тележкой. Он знал — и не заглядывая туда, — что в комнате налево малютка Эмили лежит в своей кроватке. Эмили утверждала, что она тоже что-то вспоминает, в ее устах это звучало как “Вид на задворки кирпичных домов в Ричмонде”, но она могла и присочинить. Остальные родились на острове — Эдвард совсем недавно.

У них у всех, однако, были весьма детальные представления об Англии; материалом для них служили сведения, почерпнутые из рассказов родителей, из книг и старых журналов, которые они иногда рассматривали. Нечего и говорить, это была сущая Атлантида, страна на краю света, где-то, откуда дует Северный Ветер, и поехать туда было предприятием почти столь же волнующим, как помереть и отправиться на Небеса.

По дороге Джон уже в сотый раз рассказывал им обо всем, происходившем на верху той самой лестницы; остальные слушали с вниманием (ведь Вера позволяет человеку вспомнить даже его реинкарнации).

Вдруг Эмили вспомнила, как она сидела у окна и смотрела на большую птицу с красивым хвостом. В то же время картина эта сопровождалась то ли ужасным пронзительным криком, то ли еще чем-то неприятным — она не могла точно вспомнить, какое именно из ее чувств было оскорблено. Ей не приходило в голову, что кричала та самая птица, и вообще воспоминание было слишком смутным, чтобы ей удалось сосредоточиться и толком все это описать. Она переключилась на размышления о том, можно ли на самом деле спать на ходу, что, по словам кучера, проделывал мул.

Они остановились на ночь в Сент-Энне, и там случилась еще одна примечательная вещь. Хозяин гостиницы был дубленый креол, и за ужином он ел кайенский перец ложками. Не обычный кайенский перец, разумеется, который продают в лавках и который сильно разбавлен молотыми бобами кампешевого дерева, но куда более жгучий, беспримесный, настоящий. Вот это действительно было чистой воды Событие С Большой Буквы, и никто из них потом его не забыл.

Опустошение, которое они видели дорогой, не поддавалось описанию. Тропический пейзаж вообще-то всегда отличается монотонностью, растительным изобилием и даже буйством; зелень более или менее однообразна; громадные полые стебли служат опорой для множества мясистых листьев; ни у одного дерева нет четких очертаний, потому что рядом всегда есть что-то, смазывающее его контур, — пространство отсутствует как таковое. На Ямайке эта избыточность сказывается даже в столпотворении горных хребтов; и сами вершины столь многочисленны, что, оказавшись на одной из них, вы будете окружены другими и не сможете ничего разглядеть. Кругом цветут сотни цветов. Теперь представьте всю эту роскошь размолотой, как пестом в ступе, — раздробленной, смятой в кашу и уже вновь растущей! Мистер Торнтон и его жена готовы были закричать от облегчения, когда перед ними впервые блеснуло море, и вот наконец они оказались в виду панорамы залива Монтего-Бэй во всей красе.

В открытом море волнение было значительное, но под укрытием кораллового рифа, проход через который был с булавочное отверстие, поверхность воды оставалась спокойной, как зеркало, на глади которого три судна различных размеров стояли на якоре, и под каждой из этих прекрасных машин отражение в воде целиком ее повторяло. С внутренней стороны рейда располагались острова Боуг, а сразу слева за ними, в низине у подножья холмов было устье маленькой речки, болотистое и (как сообщил Джону мистер Торнтон) изобилующее крокодилами. Дети никогда не видели крокодилов и надеялись, что хотя бы один осмелится показаться, ведь вскоре они уже должны были прибыть в город; но ни один так и не показался. Они были сильно разочарованы, когда выяснилось, что нужно сразу отправляться на борт барка, ибо все еще рассчитывали, что на улице из-за какого-нибудь угла может появиться крокодил.

“Клоринда” бросила якорь на глубине в шесть морских саженей, и вода была такой прозрачной, а свет таким ярким, что, когда они подошли близко к кораблю, отражение вдруг исчезло, и казалось, будто они смотрят на него как бы исподнизу, с обратной стороны. Из-за преломления корпус судна казался уплощенно-вспученным, на манер черепахи, как если бы весь он находился над поверхностью воды; и якорь на своем тросе, казалось, уносился в сторону плоско, как снижающийся воздушный змей, при этом как бы волнуясь и извиваясь (благодаря волнистой поверхности воды) среди извилистых кораллов.

Это было единственное впечатление, сохранившееся у Эмили от подъема на борт корабля, но сам корабль был чем-то настолько необыкновенным, что потребовал всего ее внимания. У одного только Джона были сколько-нибудь ясные воспоминания о предыдущем путешествии. Эмили думала, что тоже что-то помнит, но на самом деле просто облекала в зрительные образы то, что ей рассказывали; подлинный корабль оказался совершенно не похожим на то, что ей, как она думала, помнилось.

Согласно какому-то последнему капитанскому капризу дополнительно подтягивались ванты — туже, чем казалось нужным матросам, которые ворчали, натягивая скрипящие тросовые талрепы. Джон не позавидовал им, глядя, как они крутят рукоятку на жарком солнце, но предметом его зависти был малый, чья работа состояла в том, чтобы черпать рукой из большой банки ароматный стокгольмский деготь и вливать его в коуши. Его руки были вымазаны в дегте по самые локти, и Джону до зуда хотелось того же.

В одно мгновение дети рассыпались по всему кораблю, там просто обоняя, тут особо принюхиваясь, мяукая, как кошки в новом доме. Мистер и миссис Торнтон стояли у главных сходней, слегка опечаленные счастливой увлеченностью своих детей и немного сожалея об отсутствии подобающей чувствительной сцены.

— Я думаю, они будут здесь счастливы, Фредерик, — сказала миссис Торнтон. — Я бы хотела, чтобы мы могли себе позволить отправить их пароходом, но дети находят увлекательную сторону даже в неудобствах.

Мистер Торнтон что-то проворчал.

— А по мне, хоть бы этих школ вовсе не было — кто их