Крепкий ветер на Ямайке - Ричард Хьюз

о том, как просвещать негров. Они, конечно, были христиане, так что об их нравственности заботиться не приходилось, не нуждались они также ни в супе, ни в вязаных вещах, однако все они были прискорбно невежественны. После продолжительных переговоров они наконец согласились, чтобы Эмили научила Малыша Джима читать, но успеха она не достигла. Еще у нее была страсть ловить домашних ящериц, но так, чтобы те при этом не сбрасывали своих хвостов, как это у них водится, если их напугают; целью ее неустанных тщаний было упрятать их целехонькими и непотревоженными в коробку из-под спичек. Ловля зеленых травяных ящерок также была занятием весьма деликатным. Ей приходилось сидеть и подсвистывать наподобие Орфея, пока они не повыберутся из своих щелей и не проявят свои эмоции, раздувая розовые горлышки; потом, очень нежно, она заарканивала их длинным травяным стебельком. Ее комната была полна зверушек, частью живых, частью, видимо, уже дохлых. Еще у нее были ручные белки и, в роли наперсницы и оракула, Белая Мышь с Эластичным Хвостом, всегда готовая поставить точку в любом вопросе; правило, установленное мышью, было правилом железным, особенно для Рейчел, Эдварда и Лоры, то есть малышни (в семье им присвоили общее прозвание — Лиддли). Мышь предоставляла некоторые привилегии для Эмили, переводчицы ее прорицаний, и с Джоном, который был старше Эмили, она также благоразумно в пререкания не вступала.

Мышь была вездесущей, белки же более ограничены пространственно: они жили на холме в маленькой норе, охраняемой двумя растениями-кинжальниками.

Веселее всего на пруду было играть на двурогом бревне. Джон усаживался верхом на главный ствол, а другие старались спихнуть его, схватившись за рога. Малышня, конечно, только бултыхалась на мелком месте, но Джон и Эмили ныряли. Надо сказать, Джон нырял правильно, головой вперед, Эмили же прыгала только ногами вперед, прямая, как палка; зато она могла долезть до таких высоких сучков, куда ему было не добраться. Миссис Торнтон как-то пришло в голову, что Эмили уже слишком большая, чтобы и дальше купаться нагой. Единственным костюмом, который она смогла приспособить для купания, была старая хлопчатобумажная ночная рубашка. Эмили прыгнула, как обычно; сперва воздушными пузырями ее опрокинуло вверх тормашками, а потом мокрый хлопок окутал ей голову и руки и едва ее не утопил. После этого вопрос приличий так и остался в подвешенном состоянии: все-таки цена слишком велика — утонуть ради их соблюдения; по крайней мере, на первый взгляд, это было чересчур.

Но однажды в пруду действительно утонул негр. Он объелся крадеными манго и, уже чувствуя свою вину, решил еще и прохладиться в запретном водоеме, с тем чтобы потом единожды покаяться в двух прегрешениях. Плавать он не умел, а при нем был только негритенок (Малыш Джим). Холодная вода и обжорство привели к апоплексическому удару. Джим немножко потыкал в него палочкой, а потом убежал в испуге. Погиб ли человек от апоплексии или утонул, стало предметом дознания, и доктор, прожив в Ферндейле неделю, решил, что все-таки негр утонул, хотя покойник и был до самого рта набит зелеными манго. Большая польза от происшествия состояла в том, что ни один негр не стал больше здесь купаться под страхом, что “даппи”, или дух мертвеца, может его схватить. Так что, если какой-нибудь черный хотя бы приближался к пруду в то время, когда дети там купались, Джон и Эмили устраивали представление, будто даппи нащупывает их под водой, и ужасно огорчались, когда негр второпях скрывался. Только один негр в Ферндейле действительно однажды видел даппи, но этого оказалось вполне достаточно. Ошибиться, спутав даппи с живыми людьми, невозможно, потому что голова у даппи на плечах повернута задом наперед, а еще на них цепи; кроме того, никто не должен называть их “даппи” в лицо, потому что это дает им силу. Этот несчастный человек забылся и, увидев призрак, вскрикнул: “Даппи!”. И заработал ужасный ревматизм.

Хромоногий Сэм рассказывал им множество историй. Он, бывало, сидел день-деньской на камнях сушилки, где вялился на солнце красный стручковый перец, и выковыривал червей из пальцев ног. Сначала это казалось детям очень противным, но он, видимо, получал от этого немалое удовольствие; и к тому же, когда тропические блохи залезали под их собственную кожу и оставляли там свои маленькие яичные кладки, это ведь не было так уж непереносимо мерзко. Джон иногда растирал такое место даже с каким-то трепетным увлечением. Сэм рассказывал им истории про Ананси: про Ананси и Тигра, и про то, как Ананси приглядывал за Крокодильей детворой, и прочее в том же роде. А еще у него был маленький стишок, который произвел на детей очень сильное впечатление:

Старый Сэм плясать мастак. Не уймется он никак.

Пляшет сутки напролет, Никогда не устает.

До тех пор плясать он может, Пока с ног не слезет кожа.

Возможно, стишок был как раз про то, как с самим старым Сэмом стряслась беда: он был очень общителен. Ему было предсказано, что у него будет великое множество детей.

2

Ручей, питавший плавательный бассейн, сбегал в него по глубокой лощине в зарослях кустарника. Он манил соблазнительной перспективой исследований, но дети не часто заходили слишком далеко вверх по ручью. Каждый камень по дороге надо было перевернуть в надежде обнаружить рачков, а нет рачков, так Джон обязательно брал с собой спортивный пистолет, который заряжался водой с помощью ложки и сбивал на лету колибри — дичь, слишком мелкую и хрупкую для более солидного снаряда. А еще всего несколькими ярдами вверх по ручью стояло дерево красного жасмина, с массой бриллиантовых цветов и совсем без листьев, которое почти целиком скрывалось в облаке колибри, яркостью своей затмевавших цветы. Писатели часто теряются, пытаясь дать представление о колибри и прибегая к сравнению с блеском драгоценных камней: это сравнение ничего не дает.

Колибри строят из шерстинок свои малюсенькие гнезда на самых концах тонких веточек, где их не достанет ни одна змея.

Они так беззаветно пекутся о своих лежащих в гнездышке яйцах, что не тронутся с места, даже если к ним прикоснуться рукой. Но, зная до чего эти птички нежны, дети никогда себе ничего подобного не позволяли, они лишь сдерживали дыхание, и вглядывались, и таращились до тех пор, пока в глазах у них не потемнеет.

Как бы то ни было, это неземное блистание обычно служило некоей преградой и не пускало дальше. Редко когда кто- то из детей предпринимал дальнейшие исследования: я думаю, это вообще случилось лишь один