Из Курска в Рим. Воспоминания - Виктор Иванович Барятинский

француз с женою, сыном Эрнестом и дочерью Мими; он оставался у нас до 1830—го года; потом вернулся во Францию, где поселился в городе St. Omer[24]. Он был страстный охотник и я помню, как он сам жарил в своей комнате и своей печке, приносимые им с охоты бекасы и вальдшнепы; потчевал же он иногда нас детей и мне остался памятным прекрасный вкус дичи, жареной в соку. Я очень любил к нему ходить тоже, чтобы поиграть с его детьми. В 1847 году, по пути из Парижа в Лондон, мне пришла мысль посетить и я остановился вечером около заката солнца в городе St. Omer. Вышедши на станцию, я спросил находившихся тут людей, знают ли доктора Coze. Я попал как раз на людей, знающих его квартиру и отзывавшихся о нем с большой похвалою. Они говорили, что он лечит безвозмездно множество бедных и очень любим горожанами вообще. Меня повели к нему и мы скоро дошли до домика весьма скромной наружности с садиком, прилегающим к улице. Я постучался у дверей и меня ввели в маленькую комнату — гостиную, где в кресле, в полумраке сидел старик, читающий газету. При виде чужого незнакомого человека он казался весьма удивлен и спросил меня, что мне нужно. Я ему сказал: «Mr. Coze, vous ne me reconaissez pas?» — «Non, Monsieur», был ответ. «Je suis Victor Bariatinsky»[25]. Услышав эти слова, он вскочил, бросился меня обнимать и, позвав постаревшую до неузнаваемости жену, кричал: «C'est Victor! Le petit Victor!»[26]. И они оба плакали от волнения и радости. Живши много лет при моем отце и матери в России, они были горячо преданы всему моему семейству.

— Mr. Repmann — заведующий суконной фабрикой в селе Ивановском.

— Mr. Fatio — швейцарец, библиотекарь.

— Mr. Dupuis — француз—столяр, работавший мебель на весь Мариинский дом. Его жена была ключницей.

Одного русского я помню — Федора Ивановича, учителя русского языка и словесности, приехавшего к нам из Москвы по рекомендации Екатерины Владимировны Новосильцевой[27].

Соседи, помещики и разные лица, гостившие в Марьино, занимают немаловажное место в моих воспоминаниях детства.

Кроме Голицыных из Юнаковки, Потемкиных из Глушкова, Виельгорских и Стремоуховых были еще Волжины, Вороновы, Ширковы, Машкины[28] и другие.

Эти соседи, бывая часто в течение многих лет в Марьине, действительно принимали, более или менее, участие в жизни нашей в деревне, в наших праздниках, в удовольствиях, в горе. Некоторые же из них сделались преданными друзьями моего семейства.

Бывали и такие, которые приезжали на несколько дней, а оставались на несколько недель и даже месяцев. Иные, как говорили злые языки, считали удобным продовольствовать даром себя, свою прислугу и лошадей. Одно семейство, Ребиндер, отец, мать и несколько человек разного возраста детей, приехавшие, не знаю откуда, на несколько дней гостить в Ивановское, остались на семь лет[29] мы, дети, с ними так подружились, что Владимир и я женились на двух из них, Владимир — на Густель, я — на Ольге. Жене моей было 5 лет, а Густель, кажется, 7 или 8 лет. Венчал нас старший наш брат Александр, который очень любил исправлять обязанность священника. Он часто по воскресеньям собирал нас всех детей и читал нам проповеди своего сочинения, из коих некоторые сохранились у меня по сей день. Ему тогда было около 13—ти или 14—ти лет.

Между мелкими помещиками, приезжавшими в Ивановское, остался в моей памяти некий Приблуда, который гостил подолгу и был вроде шута. Его пугали, сдергивали с постели простыни, привязав к ним предварительно длинные тесемки, выливали ему на голову из кувшина, таким же образом привязанного над кроватью. Не доказывает ли это, что в то время нравы были гораздо более грубые в сравнении с настоящим? Бедный Приблуда выносил всё с большим смирением. Сомневаюсь, чтобы в настоящее время кто—либо решился издеваться над бедным беззащитным помещиком—соседом.

Всех более из приезжавших к нам соседей, производил на меня впечатление наш близкий родственник — граф Александр Николаевич Толстой[30], сын Анны Ивановны Толстой[31], сестры моего отца, и прежний флигель-адъютант Александра I. Он жил в своем имении Деревеньки. Ему было тогда не более 30—ти или 32—х лет и он беспрестанно приезжал в гости в Марьино, где устраивал увеселения разного рода. Владея конным заводом, он приводил в Марьино лошадей, большей частью верховых и часто дарил моей матушке, сестрам или старшим братьям красивых лошадей, которыми мы восхищались.

Мне остались весьма памятны затеянные им на озере в Марьине морские сражения. Они обычно происходили в какие—нибудь праздники и когда съезжалось много гостей и соседей.

Матушка с дамами и пожилыми членами общества, со своими дочерьми и младшими сыновьями, находилась на “Dame du Lac”, расцвеченной флагами. По данному с нее сигнала происходила атака одной частью флотилии на другую и открывался огонь с судов и с береговых батарей. Лодки, двигаясь под веслами, шли на абордаж неприятеля; некоторые сцеплялись и экипажи вступали в рукопашный бой. Следовали затем шум, крики сражающихся, из коих более ловкие и сильные сбрасывали противников в воду. Многие из утопающих подплывали к “Dame du Lac” и их спасали и втаскивали на палубу, где их согревали и потчевали укрепляющими напитками. Были тоже и раненые и даже убитые, которые тут же исцелялись и воскресали.

Я бывал весьма этим сильно взволнован и, конечно, был убежден, что всё, что я видел происходило в действительности, и уважение мое к старшим братьям, принимавшим в этих сражениях деятельное участие, достигало высшей степени.

По прекращению морского сражения победители и побежденные, пленные, раненые и утопленники приглашались на “Dame du Lac”, где их угощали и, катаясь под звуки оркестра по озеру и островам, сопровождаемые всей флотилией, превесело проводили время.

Не помню, Толстой ли или кто—нибудь живущих в доме или гостей выдумали одно время пугать обитателей Марьино привидениями и призраками. Надевали белые простыни, ходили вечером по саду, из каждого куста показывались привидения разной величины, то низкие, то чрезвычайно высокие, что производилось посредством савана, надетого на длинный шест с приставленною головою, которые то опускались, то поднимались и наводили страх на многих, между пр<очими> и на меня.

Брат мой Владимир (ему тогда было 12 или 13 лет) надел раз белый саван и вошел поздно вечером в комнату гостившей у нас вдовы, помещицы Викторовой, которая была в постели и от страха чуть—чуть не умерла. Владимир был строго наказан.

Это приключение и положило,