Последние годы Сталина. Эпоха возрождения - Константин Романенко

…ценных картин классической живописи больших размеров в художественных рамах — всего 55 штук…

дорогостоящих сервизов столовой и чайной посуды (фарфор с художественной отделкой, хрусталь) — 7 больших ящиков;

серебряных гарнитуров столовых и чайных приборов — 2 ящика;

аккордеонов с богатой художественной отделкой — 8 штук;

уникальных охотничьих ружей фирмы Голанд-Голанд и других — всего 20 штук.

Это имущество хранится в 51 сундуке и чемодане, а также лежит навалом.

Кроме того, во всех комнатах дачи, на окнах, этажерках, столиках и тумбочках расставлены в большом количестве бронзовые и фарфоровые вазы и статуэтки художественной работы, а также всякого рода безделушки иностранного происхождения».

Сокровища на даче маршала потрясли воображение даже многоопытных специалистов разведки, и генерал-полковник Абакумов не скрывал их реакции:

«Заслуживает внимания заявление работников, проводивших обыск, что дача Жукова представляет собой, по существу, антикварный магазин или музей, обвешанный внутри различными дорогостоящими художественными картинами…

Есть настолько ценные картины, которые никак не подходят к квартире, а должны быть переданы в государственный фонд и находиться в музее.

Свыше двух десятков ковров больших покрывают полы почти всех комнат.

Вся обстановка, начиная от мебели, ковров, посуды, украшений и кончая занавесками на окнах, — заграничная, главным образом немецкая. На даче буквально нет места ни одной вещи советского происхождения, за исключением дорожек, лежащих при входе на дачу.

На даче нет ни одной советской книги, но зато в книжных шкафах стоит большое количество книг в прекрасных переплетах с золотым тиснением, исключительно на немецком языке.

Зайдя в дом, трудно представить, что находишься под Москвой, а не в Германии».

Последнее замечание о немецких книгах могло бы умилить поклонников маршала его литературными интересами. Однако абсолютно точно известно, что на немецком языке Жуков не читал. Он вообще не знал ни одного иностранного языка, «академиев» ведь не кончали!…

По окончании обыска Абакумов был вынужден для охраны трофейного добра маршала выставить стражу. И делает предположение: «Что касается не обнаруженного на квартире Жукова чемодана с драгоценностями, о чем показал арестованный Семочкин (личный шофер маршала. — К.Р.), то проверкой выяснилось, что этот чемодан все время держит при себе жена Жукова и при поездках берет с собой.

Сегодня, когда Жуков вместе с женой прибыл из Одессы в Москву, указанный чемодан вновь появился у него на квартире, где и находится в настоящее время.

Видимо, следует напрямик потребовать у Жукова сдачи этого чемодана с драгоценностями…»

Так был или нет у Жукова таинственный чемодан с драгоценными камнями? Писатель В. Соколов высказывает версию, что впоследствии жуковские бриллианты «все-таки оказались изъяты, но чекисты, изымавшие их, даже не подозревали, что имеют дело с бриллиантами из жуковского чемоданчика».

Действительно, «чемоданчик с драгоценными камнями» все-таки всплыл. Но не сразу после ареста 18 сентября 1948 года друга Жукова генерала Крюкова и его жены певицы Лидии Руслановой. А лишь спустя пять с лишним месяцев.

5 февраля 1949 года следователь майор Гришаев потряс Лидию Андреевну следующим сообщением: «Дополнительным обыском в специальном тайнике на кухне под плитой в квартире вашей бывшей няни Егоровой, проживавшей на Петровке, 26, были изъяты принадлежавшие вам 208 бриллиантов и, кроме того, изумруды, сапфиры, жемчуг, платиновые, золотые и серебряные изделия».

Однако не будем забегать вперед и, вернувшись в январские дни 1948 года, попытаемся не утерять нить повествования. Уже на следующий день после того, как сведения о находках, обнаруженных в результате обысков на квартире и даче маршала, легли на стол Сталина, Жуков был вынужден написать объяснительную записку.

Правда, маршал не был информирован об обыске. Его вызвали в ЦК, где предъявили лишь письменное заявление его бывшего адъютанта полковника Семочкина.

Назвав заявление своего подчиненного «клеветническим», в своем объяснении от 11 января 1948 года в Центральный Комитет ВКП(б) на имя Андрея Александровича Жданова Жуков писал:

«Обвинение меня в том, что я враждебно настроен к т. Сталину и в ряде случаев принижал и умалчивал роль т. Сталина в Великой Отечественной войне, не соответствует действительности и является вымыслом (курсив мой. — К.Р.).

Факты, изложенные в заявлении Семочкина, состряпаны Семочкиным и являются результатом того, что Се-мочкин в конце 1947 года узнал о характере клеветнического заявления Новикова лично от меня.

Я признаю, что допустил грубую и глубоко непартийную ошибку, поделившись с Семочкиным своим мнением о характере заявления Новикова. Это я сделал без всякой задней мысли и не преследовал никакой цели».

Не согласимся сразу с утверждением, будто бы Жуков не принижал и умалчивал роль Верховного главнокомандующего Сталина в Великой Отечественной войне. Принижал… и еще как принижал! Впрочем, не будем цитировать заявление адъютанта Семочкина, сошлемся на самого маршала.

В период начала антисталинской кампании по «развенчанию» так называемого культа личности 19 мая 1956 года Жуков написал своему новому шефу Хрущеву: «Секретно… Посылаю Вам проект моего выступления на предстоящем Пленуме ЦК КПСС».

В этом проекте доклада излагалась широкая программа по дискредитации Генералиссимуса Советского Союза И.В. Сталина и на основе принижения его роли предлагалось переписать историю, сменив идеологические акценты пропаганды.

. Конечно, этот шедевр создавался не самим министром Вооруженных сил; видимо, как это водится, его готовили «специалисты» из Главного политуправления армии. Но под ним стояла подпись Жукова, поэтому не станем оспаривать авторство документа.

Жуков писал: «Я должен сказать, что культ личности Сталина в освещении войны приводил к тому, что роль нашего народа, Партии и Правительства, наших Вооруженных сил принижалась, а роль Сталина непомерно преувеличивалась.

Во имя возвеличивания Сталина в нашей военно-идеологической работе было допущено грубое искажение ряда исторических фактов, замалчивание неудач, ошибок и недочетов и их причин, а достижение успехов приписывалось исключительно руководству Сталина… Тем самым нарушалась основа партийности в нашей идеологической работе — ее историческая правдивость»[44].

То есть человек, не имевший ни высшего военного, ни какого бы то ни было гуманитарного образования, предлагал «в идеологической работе» свой вариант «исторической правдивости».

В чем же видел «историческую правдивость» новоявленный партийный идеолог? Жуков писал: «На протяжении нескольких лет перед Отечественной войной советскому народу внушалось, что наша страна находится в постоянной готовности дать сокрушительный отпор любому агрессору.

На все лады восхвалялась наша военная мощь, прививались народу опасные настроения легкости победы в будущей войне, торжественно заявлялось о том, что мы всегда готовы на удар врага ответить тройным ударом, что несомненно притупляло бдительность советского народа и не мобилизовало его на активную подготовку страны к обороне».

Читатель, вдумайся в абсурдный смысл этих тезисов. Оказывается, неудачи армии на первом этапе войны объяснялись не профессиональным уровнем наших военных — от солдата до маршала, не замыслами начальника Генерального штаба, который перед войной возглавлял именно он, Жуков, а тем, что, оказывается, народ был настроен на легкую победу.

Исходя из утверждений маршала, получается, что в первые полгода войны «дурак народ» не мог понять: почему его армия бежит до Москвы? Более того, это он — народ, поверивший пропаганде, оказался неспособен мобилизоваться «на активную подготовку страны к обороне».

Но кто осуществлял в стране эту хвастливую пропаганду? Партия! Следует еще добавить: и военные высокого ранга, со всех трибун заверявшие народ, что армия готова ответить на происки врага «тройным ударом».

И все-таки, какой бы несовершенной ни была предвоенная пропаганда, разве надо было ее строить на утверждениях, что с началом войны наша доблестная армия побежит? Что она не сумеет защитить свой народ? Можно ли было готовить народ к войне, утверждая, что армия не «готова»?

Вот такими нехитрыми приемами — доведением мысли до абсурда — «новый идеолог» советовал своему другу Хрущеву объяснять неудачи Красной Армии в первые полгода войны. И хотя Хрущев не дал Жукову выступить с его докладом, трагикомедия состоит в том, что все положения этого доклада стали основой всей последующей идеологической кампании по дискредитации Сталина.[45]