Последние годы Сталина. Эпоха возрождения - Константин Романенко

Одновременно было найдено несколько огромных хранилищ, в которых находились дорогостоящие меха, шубы, разные сорта материи, лучшее белье и много другого имущества. О таких вещах, как столовые приборы, я уже не говорю, их было бесчисленное множество. Эти ценности и товары различными лицами разворовывались».

На квартире Сиднева обнаружили «5 уникальных большой ценности гобеленов работы фламандских и французских мастеров XVII и XVIII веков», которым «место только в музее».

И старший следователь по особо важным делам МГБ подполковник Путинцев задал арестованному вопрос: «Зачем они вам понадобились?»

Генерал признался: «По совести сказать, я даже не задумывался над тем, что я ворую. Подвернулись эти гобелены мне под руку, я их и забрал.

— Однако вы воровали не все подряд, — не принимает на веру простодушия генерала следователь, — а лишь наиболее ценные вещи. Следовательно, вы не обычный вор? — Этот же риторический вопрос он мог задать и Жукову.

Нужно заметить, что «могучая кучка» военных трофейные гобелены в Берлине «делила честно». Как уже говорилось, при обыске на даче у Жукова тоже было обнаружено только 5 таких произведений искусства, но на совести военачальников были и другие грехи.

В процессе допроса Сиднев признался: «При занятии Берлина одной из моих оперативных групп в Рейхсбанке было обнаружено более 40 миллионов немецких марок. Примерно столько же миллионов марок было изъято нами и в других хранилищах в районе Митте (Берлин)… Хранение такого количества денег, конечно, было незаконным, но сделано это было по указанию Серова (1-го заместителя министра МВД. — К.Р.)… папки с отчетными материалами об израсходованных немецких марках… и записи на выданные мною деньги были по указанию Серова сожжены».

Рассказывая подробно о присвоении ценностей, Сиднев отмечает: «Серов же, помимо того, что занимался устройством своих личных дел, много времени проводил в компании маршала Жукова, с которым был тесно связан. Оба они одинаково нечистоплотны и покрывали друг Друга».

На реплику следователя Путинцева: «Разъясните это ваше заявление!» генерал-лейтенант МВД ответил:

— Серов очень хорошо видел все недостатки в работе и поведении Жукова, но из-за установившихся близких отношений все покрывал… Серов и Жуков часто бывали друг у друга, ездили на охоту и оказывали взаимные услуги. В частности, мне пришлось по поручению Серова передать в подчиненные мне авторемонтные мастерские присланные Жуковым для переделки три кинжала, принадлежащие в прошлом каким-то немецким баронам.

Несколько позже ко мне была прислана от Жукова корона, принадлежавшая по всем признакам супруге немецкого кайзера. С этой короны было снято золото для отделки стека, который Жуков хотел преподнести своей дочери в день ее рождения».

Сиднев был не единственным обвинителем Серова. В записке 8 февраля 1948 года еще один «друг Жукова» из Министерства внутренних дел Серов пишет Сталину:

«С тех пор, как я прислал Вам, товарищ Сталин, объяснительную записку по поводу лживых показаний Бежанова, Абакумов арестовал до 10 человек из числа сотрудников, работавших со мной, в том числе двух адъютантов. Сотрудники МГБ и МВД СССР знают об этих арестах, «показаниях» и открыто говорят, что Абакумов подбирается ко мне».

Серов тоже указывает и на Жукова. Отмежевываясь от него, он обвиняет Абакумова в желании «выслужиться перед Жуковым» и докладывает «о некоторых» фактах «самоснабжения Абакумова во время войны за счет трофеев».

Конечно, Сталину не доставляло удовольствия читать эти оправдания и взаимные обвинения, но ни о какой «политике» в этих суетливых объяснительных не идет и речи. Как поется в известной арии: «Люди гибнут за металл…»

Очевидно, что бывший «заместитель Верховного» попал между жерновов двух борющихся руководителей карательных министерств не в результате недоброжелательности Сталина, а вследствие собственной нечистоплотности.

Повторим покаяние Жукова в его объяснении: «Некоторые ошибки во время войны я наделал без злого умысла, и я на деле никогда не был плохим слугою партии, Родине и великому Сталину.

Я всегда честно и добросовестно выполнял все поручения Сталина».

Кстати, какими бы ни были мотивы, которыми Жуков руководствовался при сочинении своего объяснения, — кстати, весьма спорного — самоуничижение до уровня «слуги» в любом случае не делает чести маршалу.

Но, хотя Жуков и имел определенные неприятности в результате присвоения трофейных ценностей, в отличие от своего друга В.В. Крюкова, арестованного Абакумовым и после суда помещенного в знаменитый ГУЛАГ вместе со своей женой Лидией Руслановой, маршал под суд не попал. Впрочем, и само дело не получило огласки.

Можно ли упрекнуть Сталина за то, что он не хотел компрометировать себя в глазах мировой и внутренней общественности банальной непорядочностью некоторых своих военных?

Маршал авиации Голованов рассказывал Ф. Чуеву, что когда у одного известного генерал-полковника после выхода приказа Сталина — отбирать на границе трофейные ценности в пользу государства — конфисковали «целый вагон вещей», тот возмущался и грозил написать товарищу Сталину. «И ведь хватило ума написать!» — восклицал Голованов.

Ответ Сталина поступил в виде резолюции, которая стала известна всему высшему командованию и долго служила поводом для насмешек над этим генералом. Резолюция выглядела так: «Вернуть г-полковнику барахло. И. Сталин».

Он не был склонен к идеализации людей и не любил людей «нравственного разложения», стремившихся заполучить материальные блага нечестными средствами. Но он понимал, что разум часто бессилен перед человеческими страстями — обыкновенный человек уступает своим слабостям. Это не означало, что он игнорировал материальные стимулы и не стремился поощрить достойных. В середине весны того года, когда неразборчивый в средствах Жуков выехал «служить Вождю» на Урал, в Кремле состоялось очередное рассмотрение вопроса о премиях в области литературы. Были приглашены председатель СП Фадеев и редакторы толстых журналов Панферов, Вишневский, Симонов и Друзин.

В ходе обсуждения произведений, выдвинутых на соискание Сталинской премии, глава правительства пояснил, что количество премий — «элемент формальный». Если появилось больше достойных произведений, то можно увеличить и число премий.

К. Симонов пишет, что «по всем вопросам литературы, даже самым незначительным, Сталин проявлял совершенно потрясающую меня осведомленность». Разумеется, в литературе он видел не только функции просвещения. Прежде всего он ценил ее воспитательские возможности, в том числе и формирование чувства патриотизма. Он считал, что литература должна помогать решению общественных проблем и поэтому отражать реальную жизнь. Однако он превосходно понимал и то, что уровень произведения отражает глубину знания жизни самим автором.

При обсуждении романа Ильи Эренбурга «Буря» Шепилов, докладывавший от комиссии ЦК по премиям в области литературы и искусства, стал говорить о недостатках книги. Главным он считал то, что французы в ней изображены лучше русских. Сталин возразил:

— А разве это так? Разве французы изображены в романе лучше русских? Верно ли?

Тут он остановился, ожидая, когда выскажутся присутствующие. Мнения разошлись. Но большинство склонялось к тому, что русские персонажи выведены в произведении сильно. И в эпизодах, описывающих Францию, показана любовь французских партизан и коммунистов к Советскому Союзу. Сталин поддержал эти соображения:

— Нет, по-моему, тоже неверно было бы сказать, что французы изображены у Эренбурга лучше русских. — Потом, помолчав, он задумчиво добавил: — Может быть, Эренбург лучше знает Францию? Это может быть. У него есть, конечно, недостатки. Он пишет неровно, иногда торопится, но «Буря» — большая вещь.

А люди, что ж, люди у него показаны средние. Есть писатели, которые не описывают больших людей — больше средних, рядовых. — Выдержав еще одну паузу, Сталин добавил: — У него в романе хорошо показано, как люди с недостатками, люди мелкие, порой даже дурные люди в ходе войны нашли себя, изменились, стали другими. И хорошо, что это показано.

Еще больше расхождений во мнениях вызвало обсуждение романа В. Пановой «Кружилиха». Объясняя причины, по которым на заседании Комитета по Сталинским премиям этот роман был отвергнут, Фадеев назвал присущий автору объективизм в изображении действующих лиц.

— Что это — плохо? — спросил Сталин у Фадеева. — Объективистский подход?

Фадеев подтвердил, что, по его мнению, это — безусловно плохо.

— А скажите, — спросил Сталин, — вот «Городок Окуров» как вы оцениваете?

Фадеев сказал, что в «Городке Окурове» за всем происходящим стоит Горький, с его субъективными взглядами. И, в общем-то, ясно, кому он отдает предпочтение и кому — свои антипатии…