Пост-Москва - Олег Петухов

Самым простым и логичным объяснением этого различия и было предположение Ивана, что есть два различных производства гастов. И решив проблему с реактором и лабораторией в Печатниках, мы не остановим нашествие самых опасных и агрессивных элементов. Кроме того, в условиях наступления федералов и пиндосов, проблема гастов временно отходила на второй план. Просто приходилось учитывать наличие этой вот третьей силы неизвестной нам природы.

Я тут же ловлю себя на этом выражении — «третья сила неизвестной нам природы». Что это со мной такое? Я никогда не думал в таких выражениях, я ведь простой боец, может быть, чуть поопытнее своих ребят… Тем не менее, эти слова не кажутся мне чужими, что странно.

Я вхожу в небольшую аудиторию, немного опаздываю, поэтому спешу, студенты уже ждут меня, вечные пробки, пока доберешься до метро, по своему студенческому опыту знаю, что студенты не будут делать проблемы с опозданием преподавателя… Куда я тогда спешил, что за семинар был и где? Я не могу сказать, но ощущения присутствия там, в прошлом, были ярки и правдоподобны.

Впрочем, сейчас это и неважно, в данный момент меня волнуют совершенно другие вещи. Нам нужен план действий. Нет, скажи себе прямо: нам нужен план боевых действий, и нам нужны политические решения. Не завтра, не вообще, не после переговоров и согласований, а вот здесь и сейчас. И кто-то должен взять на себя ответственность за все последствия. За трупы на улицах, за разгромленные здания, за, в конце концов, хлеб на прилавках магазинов завтра утром. Кто-то должен взять на себя ответственность, а кто-то — понести вину и принять наказание. Нам нужен лидер, но лидера у нас нет — и это проблема.

Я думаю и думаю, и думаю над общей ситуацией, но головоломка все никак не складывается у меня в голове. Почему-то мне вспоминается та девочка-гаст со взрывчаткой. Откуда они взяли пластид вообще? Кто изготавливает им пояса шахидов, указывает цели, обеспечивает доставку на место? Раньше я почему-то не задумывался над этими вопросами. Мы все воспринимали действительность упрощенно: есть наши люди, и есть чужие, пришлые, гасты, продукты неудачных биологических экспериментов. Какие тут могут быть вопросы вообще? Однако сейчас вопросов у меня гораздо больше, чем ответов.

Я связываюсь по скайпу с профессором:

— Сергей Сергеевич, нам нужны ваши улитки, — говорю я, и мне уже не кажется, будто мои слова звучат нелепо. — Не могли бы вы… Не могли бы вы попросить их быть нашим штабом?

Профессор задумывается на пару секунд:

— Хорошо, я спрошу их, — наконец говорит он. — Но прежде вы, Фидель, ответьте мне на один вопрос. Вы лично.

— Спрашивайте, профессор.

— Как вы определили бы вашу цель одним словом? Я имею в виду общую вашу цель. Ну, вот Французская революция проходила под лозунгом «Свобода, равенство, братство», а к чему стремитесь вы?

Я думаю, что наш профессор все-таки псих, в хорошем смысле этого слова, конечно, но сейчас не время заниматься философией, идет война, размышлять над смыслом жизни будем в более спокойной обстановке, но неожиданно для самого себя говорю:

— Каждый человек достоин быть счастливым, ни один человек не заслужил быть несчастным.

— То есть, ваша цель, если одним словом, — счастье? Не свобода, не равенство, не безопасность, не богатство, не величие империи, а счастье?

— Да, именно так.

Профессор усмехнулся, помолчал, и сказал:

— Они все-таки чертовски умны! Улитки просили передать вам, что они согласны.

Фидель кивнул и сказал решительно, глядя в глаза профессору:

— Я прошу ваших малюток принять на себя оперативное планирование всех наших действий, а также разведку, спецоперации в сети, связь и информационное обеспечение.

— Считайте, они уже занимаются этими вопросами, Фидель. А теперь личное, — лицо профессора на экране стало озабоченным. — У Николая проблемы с лечением Ксении. Мозг никак не выходит на нужные параметры.

Фидель не стал спрашивать, откуда профессор знает об этом, хотя даже он мог только догадываться по глухому молчанию Утенка, что у того что-то не складывается в реанимировании Ведьмочки, но лезть с расспросами не стал.

— Что нам делать, профессор?

— Нужна пересадка части мозга. В хранилище лаборатории есть экспериментальная ткань именно для таких случаев. Клиническая проверка не была завершена, но, боюсь, у нас нет выбора.

— Это опасно?

— Риск есть всегда.

— А что это за ткань, профессор?

— Это клетки головного мозга — нейроны, — облученные напрямую Первовеществом. Они приобрели поразительные свойства, в том числе регенерировать поврежденные клетки. Инструкции я пошлю Николаю на комп.

— Профессор, она не станет гастом от этой пересадки?

— Ну, что вы. Гастам вживляют нервные клетки некоторых животных. Я бы на вашем месте, Фидель, опасался другого.

— Чего же, профессор?

— Ксения станет сверх-человеком. И, возможно, повторяю, это только одна из возможностей, она иначе будет смотреть на обычных людей.

— То есть, разлюбит меня.

— Что такое любовь, как не самопожертвование, Фидель.

— Да, вы правы.

Фидель отключился и вдруг заметил, что в помещении их центра управления было необычно тихо. Он огляделся, ребята сидели молча, даже не шевелясь.

— За работу, господа! — сказал он громко и уверенно. — У нас куча дел.

Старик брел по улице. Кажется, что он стал в два раза меньше. Он сгорбился и как будто высох. Погода по-июльски теплая, но старый гаст замерз, руки его дрожат, а глаза слезятся. Он бормочет себе под нос: бу-бу-ду-бу-бу-ду-быть.

Он никогда не был нигде, кроме этого города, но обманчивая память подсовывает ему воспоминания, которые день ото дня и час от часа становятся все более яркими, зримыми и реальными для него.

Солнце закатывается в пустынную степь огромным красным зловещим шаром. Табун лошадей вдали, всхрапывания жеребцов, его любимая лошадка тычется в его ладони. Караван верблюдов на пыльной дороги, как он хотел вот так отправиться с ними в дальние страны на севере…

И он видит горбы верблюда прямо перед собой. Это как мираж, как неоновая вывеска над чистилищем, как детская мечта, нарисованная акварельными красками на бумаге.

Старик перешел дорогу, по которой сегодня уже никто не ездит, дорогу уставленную разбитыми и сожженными машинами, и стал перед зданием из стекла и бетона, увенчанного знаком верблюжьих горбов.

Он с трудом зашел внутрь и, мешкая и шаркая, прошел через весь зал туда, откуда пахло жареной картошкой, мясом, птицей, откуда доносились какие-то сладкие ароматы. Здесь еще холоднее, чем на улице, и старик практически окоченел.