Пост-Москва - Олег Петухов

— Жора, привет! — говорит он, и практически искренне. Да, он рад видеть брата, правда, не в таком вот состоянии, накачанном медикаментами, с трубками, по которым в него подается жидкость и кислород, и еще какие-то таинственные материи.

Георгий выглядит удивленным, его взгляд стал незнакомым, каким-то чужим. Геринг списывает его состояние на перенесенную операцию, возможно, на боли, которые тот не мог не испытывать, несмотря на все наркотики и обезболивающие.

Но ничего, все ведь скоро придет в норму, брат поправится и займет подобающее им обоим место. Геринг уже видит его в маршальской фуражке, с надвинутым на самые глаза козырьком, подбородок выбрит до синевы, ему надо будет научиться выдвигать его вперед, ему надо отработать игру желваками и суровый недоверчивый прищур. Никаких улыбок, никакого имиджа свойского парня с заводской окраины, чем так грешил Папа, задвинутый на зады истории и в ебеня политики. Диктатор в чистом виде, неразбавленная диктатура в военном мундире или френче, хотя френч не годится, френч — это отсылка на Усатого, а братья будут дуумвиратом Пиночета и Макиавелли.

Они неплохо разогрели ситуацию, да. Новости с улиц Пост-Москвы снова занимают первые полосы самых влиятельных газет мира, скоро они займут развороты и обложки престижнейших журналов, сутками крутятся на телеканалах репортажи и видео с русскими ужасами, с надвигающимся фашизмом, с погромами и баррикадами. Это очень хорошо, но, интересно все же, кто отдал приказ и написал сценарий, и почему он ни сном, ни духом, хотя это именно его — Геринга — тема? Понятно, что приказ должен идти с самого верха, но кто конкретно его отдал? Этот вопрос сейчас представляется ему самым важным. Неведение, в котором он оказался, недопустимо для человека его положения, поскольку в политике есть только два вида существ — кукловоды и марионетки, а он слишком близко подошел к второй категории, даже если им с Жорой отведена центральная роль, но это будет роль безвольной марионетки, примерно, как у Папы, старого маразматика, играющегося с детской железной дорогой.

Геринг видит, что Георгий хочет что-то ему сказать, он наклоняется над ним и сквозь хрипы и посвисты, доносящиеся из горла его брата, слышит:

— Славик, а где эта сучка Марина? Опять отсасывает белобрысому…

О, они разговаривают, они научились общаться и сопереживать, они распознают эмоцию и могут чувствовать дружеское расположение, они, улитки, познали, что такое надежда, они видят свет и великолепие красок, и запахов, и эта музыка далеким воспоминанием затрагивает их души, но есть ли у них душа, они не знают этого, может быть, они слишком просты, чтобы иметь свою маленькую трусливую душу, а, может быть, напротив, слишком велики, чтобы душа не потерялась в их сознании, как забытая игрушка под диваном, но Вселенная в эту секунду благоволит к ним, и пока вокруг господствует хаос и беспорядок, они собирают по крупице правду, маленькие улитки в беспощадном мире, не надо познавать добро, потому что к нему прилагается смерть, а мы бессмертны, мы не знаем ни зла, ни добра, ни равнодушия, ни трусости, мы в глубине познания, где теряется нить рассуждений о морали, потому что мы вне морали, мы, мыслящие улитки.

Бронемашина резко затормозила перед входом в лабораторию. Стеклянные двери были разбиты и поэтому не составило никакого труда попасть внутрь. На входе лежали два трупа гаста. Они перешагнули их, и Иван по навигации в своем телефоне повел их по коридорам. Вскоре они уже были в комнате, где Фидель целился в них из плазменного автомата, что вызвало приступ панического смеха у всех, кроме Кузи, потому что тот и не понял ничего.

— Да уж, — издевался Брэд. — Вот так принято встречать гостей в лучших домах Лондона. Фидель, я тебе водку привез! Увозить взад?

— Я тебе увезу! — ответил Фидель, обнимая Дашу, повесившуюся ему на шею. — Не ждал вас так скоро просто.

— А ты скажи спасибо своему зятю, он себя Шумахером считает! — Брэд пожал руку Фиделю и похлопал по плечу Утенка, который не отрывался от монитора. — Долетели за двадцать минут.

В стеклянном кубе с синей жидкостью плавала Ведьмочка, а некое устройство, напоминавшее гибрид краба с осьминогом, что-то делало с ее грудной клеткой.

— Как она? — спросила Даша.

— Надеемся на лучшее, — ответил Фидель. — Утенок делает операцию. Пули уже извлекли. Главное, чтобы мозг не пострадал.

Утенок, не отрываясь от монитора, пробормотал:

— Даже это не главное. У нас есть ткани супер-мозгов. Главное, чтобы она ожила.

Фидель хлопнул в ладоши, требуя внимания:

— Так, народ, покидаем помещение. Нам нужен свой штаб, поэтому ищем в здании подходящее место, думаю, это центр управления всем комплексом. И охраняем периметр! Не расслабляться, война только начинается. Мне нужна связь с объединенным штабом и всеми, кто еще не сложил оружие. Не мешайте Утенку, он занят.

— Меня зовут Николай, — сказал Утенок. — Николай Мирликийцев.

Фидель посмотрел на него внимательно, будто впервые видел:

— Не мешаем Николаю, — сказал он. — Николай знает, что делает.

Утенок кивнул. Он знал, что надо делать, а другого выбора у него просто и не было.

Глава 14

Я связался из нашего импровизированного штаба с теми из самооборонщиков, кто еще держался. Обстановка была крайне тяжелая, основные очаги сопротивления были блокированы силами федералов, полицией и, что самое неприятное, войсками смакдональдса, похерившими и нейтралитет, и международные нормы. И именно они — частная охранная армия имени биг смака — представляли наибольшую угрозу, потому что были лучше всего вооружены и организованы. Армию в расчет можно было не брать: максимум, что она могла выставить — полк офицеров и генералов Генштаба и министерства обороны для последней психической атаки.

Невольно мне вспомнились кадры из старинного кинофильма, где стройные шеренги офицеров в черной парадной форме попали под кинжальный огонь максима и валились на землю, как снопы. «Каппелевцы», так их называли, а фильм был «Чапаев».

Стоп-стоп. Я задумался: ко мне возвращается прошлое? Воспоминание было ярким и детальным, и, кроме того, я почему-то был уверен, что оно реально, а не просто моя выдумка. Такой фильм точно есть, и я его видел, и очень давно видел, и теперь я знаю, что у меня есть прошлое, кем бы я в нем ни был, и что бы со мной ни происходило. Прошлое у меня есть, и оно реально.

Я отбросил пока что эти мысли. Надо думать о нашей борьбе, надо заниматься делом. Тут не до воспоминаний, пока на улицах гибнут люди.