Настоящая фантастика - 2009 - Владимир Васильев

Зато в его жизнь прочно вошла Марта.

Мысли о Марте заставили радостно забиться сердце. Фидель явственно увидел голубые глаза девушки, ощутил на своих губах сладкий вкус ее мягких, но уверенных губ. Теплая волна приятно разлилась по всему телу, и Фидель счастливо улыбнулся, представив себя рядом с Мартой. Поэтому, покидая темную утробу переулка, он не заметил двух патрульных, которые стояли у бакалейного магазинчика. На короткое мгновение Фидель ослеп от яркого, враждебного света. Фидель инстинктивно заслонил глаза рукой и подался назад, намереваясь нырнуть обратно в переулок и затеряться в лабиринте развалин и проходных дворов. Немцы в основном патрулировали центральные, расчищенные от развалин улицы, не решаясь без особой нужды заходить в глубь пустых и безжизненных кварталов, где еще оставались неразобранные руины.

Однако спина Фиделя уперлась в острый угол холодной стены.

— Хальт! — пролаял обладатель яркого фонаря, и трескучая автоматическая очередь пронеслась над головой Фиделя.

Ноги его сделались ватными, он сполз по стене и оказался на корточках. На голову и плечи посыпалась сбитая пулями штукатурка.

— Ком цу мир! — по-собачьи пролаял второй немец, покачивая автоматом у лица Фиделя.

Фидель попробовал подняться, ему не хотелось, чтобы его пристрелили сидящего на мостовой, однако ноги действительно были набиты ватой и отказывались подчиняться. Если бы не стена сзади него, Фидель бы непременно упал.

— Кубано партизано! — радостно осклабился немец, который держал Фиделя под прицелом бьющего из фонаря яркого света. У Фиделя не было сил даже зажмуриться.

— Кубано партизано, — с готовностью согласился второй немец. И гортанно засмеялся.

В следующую секунду свет померк в глазах Фиделя. Он перестал видеть и слышать, осталась лишь холодная, жгучая боль, заполнившая мозг — как морская волна, хлынувшая сквозь глубокую пробоину в корпусе судна, стремительно заполняет трюмы парусного корабля: от удара прикладом по голове Фидель потерял сознание.

Фидель пришел в себя оттого, что какой-то обросший рыжей шерстью детина, похожий на допотопного троглодита, широко и радостно улыбаясь, обнажая гнилые пеньки зубов, саданул его огромной дубиной по голове. При этом полуживое сознание Фиделя, которое ранее, видимо, было выбито из головы той же дубиной, и до сей поры судорожно блуждало в каком-то сумеречном пространстве, наконец-то увидело свет и рывком вернулось на привычное место. Так что Фидель был весьма признателен древнему троглодиту за весьма болезненный, но тем не менее действенный способ возвращения к реальности.

Очнувшись, Фидель ощутил, что его голова раскалывается, словно по ней действительно дважды саданули чем-то, похожим на дубину каменного века. Да и жутко болело все тело, будто по нему прошла целая рота солдат, предварительно уложив это самое тело на пыльный каменистый плац.

Память возвращалась медленнее физических ощущений. Но от прежних воспоминаний остался только удар прикладом по голове. Дальнейшее было покрыто мраком, похожим на тот, что царил в помещении, где сейчас находился Фидель. Ясно было только одно: его поймали. Он увлекся расклеиванием листовок, не заметил патруль, был схвачен и теперь, избитый, сидит в гестапо. Причем сидит не один — рядом слышалось чье-то прерывистое дыхание.

Глаза привыкали к темноте с трудом, так что прошло еще какое-то время, прежде чем Фидель разглядел старика, сидящего, прислонившись спиной к стене, примерно в метре от себя. Дышал старик тяжело и надсадно. Его грудь высоко вздымалась, и Фиделю казалось, что он не только видит, но и ощущает хищное, плотоядное колыхание темноты, сгустившейся вокруг узника.

— Очнулся, сынок? — участливо спросил он. По-испански старик говорил с ярко выраженным североамериканским акцентом.

Фидель промолчал. Не было сил даже кивнуть головой.

— За что тебя? — спросил старик. Было видно, что слова давались ему нелегко.

Фидель не стал отвечать. Если его соседом по заключению стал янки, то это совсем не означает, что, даже сильно избитый, он не может быть немецкой «кукушкой». Так считал Че, который был теоретиком подпольной борьбы. Так говорила Марта, которая видела Че гораздо чаще, чем Фиделя…

— Ты мне не доверяешь? — судорожно сглотнув, просипел старик. Казалось, он прочитал мысли Фиделя. — И правильно. Никому нельзя доверять в этом мире, кроме себя самого. Ты сам и есть весь мир.

Старик замолчал, кряхтя, устраиваясь поудобнее у стены. На какую-то секунду Фидель подумал, что эта стена может стать последней, что он увидит в своей жизни, и ему страшно захотелось выбраться из этих застенков на волю. И чтобы не было никакой войны, а рядом оказались отец, брат, Марта, Мария…

Фидель внимательно присмотрелся к старику. Его лицо было разбито, через левую щеку протянулась кровавая полоса — словно его стегали плетью. Старик сидел, баюкая левой рукой правую, обернутую грязной тряпкой. Рука, вероятно, была сломана.

— Не верь никому, кроме себя, — медленно повторил старик. — И помни, что жизнь — это не всегда праздник. Не всегда праздник, который всегда с тобой, — он горько усмехнулся, произнося последние слова.

Фидель снова промолчал. Он осмотрелся. Комната, в которой они находились, была небольшая, без мебели. Окна забиты деревянными щитами. Через узкие щели не проникали лучи света — значит, еще ночь. А сидят они, скорее всего, в подвале сохранившегося после бомбежек особняка недалеко от Старой Гаваны. Такое вот подобие временной тюремной камеры. Подвал, специально приспособленный под узилище для неудачливых подпольщиков. Потому что удачливые, вроде Че или Марты, находятся совсем в других, покинуть которые они могут в любой момент. А отсюда Фиделя выведет лишь конвой.

Неожиданно, словно подтверждая его мысли, со скрипом отворилась дверь, и в темноту стремительно ворвался сноп яркого света. Фидель невольно зажмурился.

В комнату ввалились солдаты, бросились к нему, схватили за руки и поволокли вверх по лестнице. Именно поволокли — идти самостоятельно он не мог, ноги отчего-то не держали его. Если бы солдаты отпустили Фиделя, он бы рухнул, как куль с сахарным тростником.

Его втащили в небольшое помещение. На этот раз с окном. У окна Фидель успел заметить массивное бюро из красного дерева, за которым восседал щеголеватый немец. Форма на нем была новая, с иголочки, явно недавно полученная на интендантском складе.

Немец что-то отрывисто скомандовал, и Фиделя усадили на прикрученную к полу табуретку. Двое солдат с автоматами остались стоять по бокам, как почетный караул.

Офицер поднял глаза от бумаг и уставился на арестованного. Так разглядывает насекомое хозяин, намереваясь его прихлопнуть.

С минуту посмотрев на Фиделя, который чувствовал себя сейчас тараканом, которого насадили на иголку и приготовились препарировать, немец бросил на корявом испанском:

— Имя. Фамилия. Где взял листовки?

Фидель решил молчать: отпираться бессмысленно — его поймали с поличным. Да и что он мог сказать? Он не встречался ни с кем из организации, кроме Марты. А Марта… Он вспомнил ее руки и губы, и ему не хотелось верить, что они уже никогда не будут вместе. Потому что из гестапо живыми не возвращаются. Тем не менее в глубине души Фиделя жила странная надежда, что все обойдется.

— Развяжите ему язык! — гаркнул немец на своем лающем языке, но Фидель его прекрасно понял. И содрогнулся: он знал, что в гестапо это делать умеют.

Один из автоматчиков хлестким ударом в челюсть свалил Фиделя на пол, и оба конвоира с азартом стали избивать его ногами. Фидель инстинктивно попытался принять удобное положение, чтобы защитить лицо и пах. Но быстрый удар под дых заставил его раскрыться, и кованый сапог палача угодил между ног.

Сказать, что боль была адской — значит, ничего не сказать.

— Хватит! — откуда-то издалека, словно из другого мира, донеслись до Фиделя слова немца. — Мальчик все понял, он сейчас нам обо всем расскажет. Поднимите его!

Фиделя подняли, придерживая под локти. Но ему не хотелось стоять. В избитом теле оставалось только одно желание — лечь на пол и больше уже не вставать.

— Кто давать тебе листовки против нас? — повторил немец на ломаном испанском.

— Не знаю, — прошептал Фидель, облизывая разбитые губы.

— Хорошо, — кивнул немец. — Мальчик не хочет говорить. Мальчик у нас герой. Мальчик хочет умереть героем. А я думал, только русские мечтают умереть героями. Но русские попали под влияние своих комиссаров и евреев. На Кубе нет комиссаров и евреев, так зачем же упорствовать? Зачем умирать в таком юном возрасте? Расскажи мне, откуда у тебя это, — немец поднял со стола листок бумаги, в котором Фидель без труда узнал листовку, — и я тебя отпущу.