Настоящая фантастика - 2009 - Владимир Васильев

Когда глаза привыкли к свету, Фидель увидел, что на него пристально смотрят шесть человек, сидящих вокруг дощатого стола, посреди которого горела яркая электрическая лампочка. Четыре парня и две девушки. Наверное, лет семнадцати-восемнадцати, то есть одного возраста с Фиделем.

— Знакомьтесь, — сказал Эрнесто. — Наш новый товарищ.

Фидель подошел к столу, смущенно потупив взор. Он чувствовал себя неуютно среди незнакомых людей.

— Присаживайся, товарищ, — сказал один из парней.

Фидель осторожно присел на краешек стула с витыми ножками, который стоял чуть в стороне от стола, у самой стены, положив сухие от волнения ладони на колени. Он не знал, что ему говорить. Но никто ни о чем не спрашивал ни Гевару, ни Фиделя. Эрнесто был здесь своим, а Фиделя приняли так, словно его давно уже здесь ждали.

Гевара пояснил Фиделю, что здесь — штаб молодежной подпольной организации имени Хосе Марти. И предложил послушать, о чем будет идти разговор, а потом он ответит на все вопросы, которые появятся у Фиделя. Еще Эрнесто сказал, что если Фидель испугается или передумает, то никто его удерживать не будут, он спокойно может уйти.

— Но если ты уйдешь, то должен навсегда забыть то, что видел и слышал, — серьезно предупредил Гевара.

— Я никуда не уйду, — с упавшим от волнения сердцем ответил Фидель. — Я слишком многое потерял, чтобы просто так уйти…

— А ты готов отдать свою жизнь за свободу Кубы? — спросил его кто-то из сидящих за столом парней.

— Готов… — не задумываясь, ответил Фидель. Он чувствовал себя так, словно нырнул в морскую пучину с обрывистого берега, и теперь камнем уходил на дно. Фидель хорошо плавал, но сейчас ему было страшно, он всерьез опасался, что морская пучина проглотит его, и в то же время в его душе жила твердая уверенность, что море, такое чистое, ласковое и нежное, не может причинить зла, отпустит на берег, как только ему захочется вернуться. Фидель еще не до конца осознал, что, связывая свою жизнь с борцами за свободу, он тем самым лишает себя возможности отступить назад, выбраться из бурного моря на привычный берег. Фидель допускал, что может умереть, но не верил в возможность близкой смерти, и громкие слова о готовности отдать свою жизнь за свободу Кубы были для него пока лишь словами, не наполненными глубоким смыслом, оставаясь на краю сознания, почти не задевая его.

…Фидель сидел чуть в стороне, у стены, всеми клеточками своего жаждущего новой жизни тела впитывая разговор, который вели между собой подпольщики. Настоящие борцы с ненавистными гансанос! И эти люди, вне всяких сомнений, единомышленники, горячо спорили между собой, наверняка не в первый раз, о том, что будет со страной после того, как кубинцы прогонят немцев.

— Неужели мы хотим вернуть на Кубу этого холуя янки? — рокотал бас, принадлежавший высокому парню с черными усиками. Он вскочил из-за стола, возбужденно размахивая крепкими руками.

Фидель сразу понял, о ком шла речь. Батисту Фидель не любил. Как и его отец, он считал его безвольной марионеткой янки. Однако Батиста считался законным президентом Кубы и находился в изгнании.

— Батиста — законный президент страны, другого у нас нет. А янки — наши единственные союзники по борьбе, — напомнил Эрнесто. Он тоже стоял у стола, опустив ладони на резную спинку стула.

— Хороши союзнички… Разбомбили пол-Гаваны! — подала голос высокая стройная мулатка в ярко-красной мужской рубахе навыпуск.

— У них не было другого выхода, — вздохнул Гевара.

— Тебе легко говорить, ты не кубинец! — запальчиво крикнул парень с усиками. — Ты аргентинец!..

Фидель видел, как Эрнесто молча стиснул зубы — похоже, ему нечего было возразить. Однако ему на помощь пришла вторая девушка, белозубая пышнотелая негритянка лет восемнадцати.

— Ну и что из того, что он аргентинец? — проговорила она. — Это не преступление. Не все же аргентинцы продались Гитлеру!

— Я говорю о другом, — возразил усатый. — Че, ты только не обижайся, но…

— Говори! — мягко, но властно потребовал Эрнесто, видя, что усатый замялся.

— Ты не кубинец, поэтому не можешь воспринимать боль Кубы так, как ее воспринимаем мы.

— Возможно, ты и прав, Энрике, но я так же, как и ты, ненавижу гансанос!

— А чем янки лучше Гитлера? — подал голос невысокий белобрысый паренек, больше похожий на скандинава, который сидел на стуле в углу с какой-то увесистой книгой в руке — судя по всему, энциклопедией.

— Янки не убивают евреев, — ответил Эрнесто.

— А мне лично глубоко наплевать на евреев! — закричал усатый, снова вскакивая из-за стола. — Я кубинец, и хочу, чтобы моя страна была свободной. Свободной от всех — и от немцев, и от янки, и даже от евреев, если они приплывут сюда и захотят нас покорить. Куба — для кубинцев! Мы должны быть хозяевами острова!

— А вот тут ты не прав, Энрике, — возразил Гевара. — Нельзя быть счастливым, если кто-то рядом с тобой несчастен. Но даже если ты несчастлив, то всегда найдется тот, кто гораздо несчастнее тебя.

— Ты о чем? — удивленно вскинул брови усатый.

— О тех, кому хуже, чем нам, — сказал Эрнесто. — О тех же евреях, которых фашисты уничтожают в лагерях смерти по всей Европе.

— Европа далеко, — отмахнулся Энрике.

— Ты ошибаешься, — повторил Гевара. — Европа вместе с нами. И мы — вместе с Европой. Вместе с Россией. Вместе с Америкой. Вместе со всеми, кто сейчас страдает под железным сапогом Третьего рейха. Вместе со всеми, кто борется сейчас с гитлеровским нашествием. Вместе с теми, кто гибнет в лагерях смерти.

— Ты слишком красиво говоришь, — скривился усатый. Похоже, он здесь был главным возмутителем спокойствия, и, несомненно, хотел занять место лидера.

— Я не только говорю, но и делаю, — сказал Эрнесто. — И никто из вас не может меня ни в чем упрекнуть!

Фидель внимательно слушал перепалку своих новых товарищей, думая о том, как же могло случиться, что столь разные люди собрались вместе, спорят до хрипоты и вместе с тем ведут общую борьбу. Борьбу за свободу!..

До войны Фидель по нескольку месяцев жил в Северо-Американских Штатах, в поместье отца, однако, как и большинство молодых кубинцев, не любил янки за их высокомерие и спесь, за стремление все и вся мерить своим собственным аршином. Не нравился Фиделю и Батиста, угодливо выполнявший распоряжения своих северных хозяев.

Но вот на Кубу пришли немцы, и испытания, которые выпали на долю Фиделя — потеря отца и брата, трудовой лагерь, полуголодное существование — заставили его по-новому взглянуть и на Батисту, и на янки. Фидель, что называется, испытал на своей шкуре, что такое немецкая теория «расового превосходства». Немцы не гноили кубинцев в концлагерях, как поляков и русских, не сжигали в печах крематориев, как евреев, однако смотрели свысока, давая понять, что они — люди второго сорта. А чернокожих вообще за людей не считали. Однако о лагерях уничтожения, как в Европе, речь пока не шла. Правда, ходили слухи, что оккупационные власти намереваются создать в Гаване гетто для негров. И будто бы выходить за его пределы можно будет только по специальным разрешениям.

Фидель ненавидел немцев сильнее, чем североамериканцев. В первую очередь — за их прямолинейность. Если янки управляли Кубой руками самих кубинцев, то немцы, едва придя на остров, тут же назначили свою — немецкую — оккупационную администрацию, в которой не нашлось места даже их верным союзникам-аргентинцам.

Кроме того, с первых же дней оккупации немцы занялись разграблением государственных музеев и частных коллекций, и это тоже было не по душе Фиделю, как и большинству кубинцев. Транспортные корабли увозили в Германию произведения искусства четырех веков. Хотя, по большому счету, именно немцы спасли многие шедевры от уничтожения: ведь американцы бомбили кубинские города без разбора, и многие старинные картины и предметы декоративно-прикладного искусства могли быть утрачены навсегда и безвозвратно…

Но все равно, немцы были врагами — жестокими и коварными. А янки — союзниками, скорее всего, временными. Как сказали бы русские большевики — «попутчиками». Потому что, считал Фидель, когда кубинцы, вместе с американцами или без их помощи, прогонят с острова гансанос, они будут вынуждены вежливо попросить из страны и самих союзников.

Куба должна стать свободной страной, не зависимой от своего могущественного северного соседа. Куба должна стать Островом Свободы! В этом Фидель был полностью согласен с усатым оппонентом Эрнесто.

…То был единственный раз, когда Фидель был свидетелем споров в штабе молодежного подполья. Да и самого Эрнесто, который теперь носил подпольную кличку Че, что в переводе с аргентинского диалекта испанского языка обозначало «Товарищ», Фидель видел потом всего один раз, в городе, да и то не смел подойти, потому что должен был соблюдать правила конспирации.