«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

Карло Иванович схватился за грудь: фотографий там, как и сердца, действительно не было. «Возраст живи, а женщину все равно до конца не узнаешь», — подумал он. Разве Бубон мог предположить, что она полезет в карман?.. Сердце у Карла Ивановича остановилось и опустилось, как гирька на цепочке, до пяток… Он замер, посмотрел на себя в витрину. Перед ним стоял незнакомец с перекошенным лицом, словно после второй трепанации черепа.

РАЗДЕЛ X,

в котором рассказывается о восьмидесяти процентах воды, покушении Цербера, Матвеевском заливе, новых Софи Лорен, привычках Грака, буре протеста и ужасном разочаровании

В тот день стояла такая жара, что у собак свисали раскаленные языки и при нагревании настолько расширялись, что обратно в рот не влезали. Птицы не садились на жестяные крыши домов Кобылятина-Турбинного, боясь попечь свои золотые лапки, а Евмен Николаевич Грак походил на хорошо зажаренный окорок. Несмотря на нож генерала Чудловского, он остался жив и здоров.

— Впутал ты меня, доктор, в это дело, — слился он на Сидалковского.

— Настоящая любовь приходит со временем, как и газеты, — сказал ему Сидалковский и добавил: — Не останавливайтесь на достигнутом, Грак!

— Как ты легко идешь по жизни, Сидалковский…

— Я иду по тротуару и советую это сделать вам, Грак. Человеческий организм хоть и находится в единстве с окружающей средой, что приводит к самообновлению, но, как доказывают ученые, он состоит из восьмидесяти процентов воды. Судя по тому, сколько вы ее уже сегодня выделили, у вас осталось не больше тридцати. Так что надвиньте плотнее на глаза свою грузинскую кепочку, переходите в тень и экономьте воду. Но держитесь на таком расстоянии, чтобы не дразнить собак, а особенно кобылятинских индеек. Такой кепочкой — это не оригинально.

Грак шел разъяренный, как Цербер Чудловского, который, по-видимому, до сих пор кусал себе хвоста, не поймавшего тогда за штаны Грака.

— Как на будущего родственника, вы, Грак, повели себя с собачкой недостаточно вежливо. Так обмануть собаку…

— Я ему когда-нибудь иглу дам, — сплюнул сердито Грак.

— Вы не чтите родной город, в котором собираетесь жить и работать, Грак. Для этого ставятся урны и наливают снизу водой, как плевательницы в «Финдипоше». Неужели вы этого в детских яслях не проходили?

— Этому в детских яслях не учат…

— Оно и видно.

— Что ты пристал ко мне? Я дома воспитывался.

— Когда я считал, что лучшее воспитание — домашнее. Коллективное стирает, нивелирует будущую личность, а домашнее, как я думал, выращивает уникумов. Сегодня вы мою теорию разбили, Грак. Это во-первых. Во-вторых, кому вы собираетесь дать иглу, если не секрет?

— Твоему Церберу! Едва штаны не отрезал…

— Не будьте примитивом. Цербер не виноват. Никогда от собак не убегайте. Они, как и женщины, этого не любят. А сейчас советую съездить на Довбичку или в Матвеевский залив. Что вам больше нравится, Грак? Я могу пойти вам навстречу. Девушек не берем. Пищев тоже. Всё это мы найдем на пляже. Киевские девушки, хоть и ломаются, но очень щедры. Поверьте мне, Грак. Я имею в том опыт.

— Мне все равно, — садясь в электричку, бросил Грак.

В вагоне договорились ехать на Довбичку. По мнению Сидалковского, там не так многолюдно и всегда лучшие девушки собираются. В Матвеевском заливе, как он уверял Грака, в основном семейные или парочки с палатками.

— А вам, Грак, ни то, ни то не подходит. Не так ли?

Подошел катер. Сидалковский высоко, как страус, поднимая ноги, поднимая фонтаны песка, бросился к причалу. Грач затрепетал за ним. Прыгнул и повис на перилах.

— Поднимайтесь выше, моряки этого не любят, — посоветовал Сидалковский, принимая Грака за локоть. — А вы мне чем-нибудь нравитесь. Есть у вас какая-то чисто человеческая покорность и привязанность, Грак. — Сидалковский подал пятнадцать копеек контролеру. — Ни билетов, ни сдачи не принимаем. Бумага на пляже разбрасывать запрещено, а мелкие, как правило, теряются в песке для будущих нумизматов.

— Много говорите, — сказала тетя-контролер и ткнула Сидалковскому сдачу и два билета.

Стояли на палубе молча. Опершись на перила, от нечего делать смотрели, как катер медленно, но весомо врезается в волны, рассекает их пополам. По обе стороны носа легонько бурнится вода, тревожа зеленовато-голубую мглу. Сидалковский на миг забылся и вообразил себя, видимо, где-то на экваторе. Ад действительно невыносимо. Грач отошел в тень.

— Мы еще будем на капитанском мостике! — крикнул Сидалковский.

Грач не реагировал. Он, приняв наполеоновскую позу, гордо стоял на палубе с приподнятым воротничком своего капельного пиджачка с двубортной жилеткой и смотрел в сторону Франции. Огромная кепка, держащаяся на его гладиолусных ушах, придавала ему вид циркача, только что закончившего представление и, забыв снять огромные ботинки и кепку, бросился на палубу катера, а теперь, когда тот отчалил, вспомнил, что не перешел. Такого костюма здесь больше никто не имел. Все были одеты в шорты и тенниски. Некоторые разгуливали в невероятно ярких купальниках, словно на выставке, демонстрируя красоту одежды и поз. Какой-то дженджик ходил в рубашке, обшлаги которой воткнул в плавки, рядом с черными очками и пачкой сигарет. На голове у него гордо сидело соломенное сомбреро местного производства с воинственно загнутыми вверх полами. Он смотрел хозяйским взглядом на густо перенаселенный пляж, где лениво и разморенно, как морские котики, лежали пляжники, показывая свои достоинства солнцу и людям.

Вдруг катер закашлялся и затих. Белокурые барашки на голубых волнах исчезли, и суденышко плавно начало приближаться к пристани, увешанной старыми резиновыми шинами, словно своеобразными серьгами. Девушка с красными, испеченными, плечами и облупленным под солнцем носом, в тельняшке взялась за канат, размахнулась и запустила канат, как ласо, на тупой металлический кнехт.

— Отдать швартову! — крикнул какой-то молодой человек и рассмеялся.

Сидалковскому все это напоминало детскую игру у капитанов.

— Вы ступили на огненную землю, Грак, — заметил он, снимая ботинки и носки.

Песок был такой, будто его бог Саваоф подогревал на сковородке, а потом взял и рассыпал по Довбичке. Босиком идти невмоготу. Сидалковский надел опять и посоветовал то же сделать Граку, как приятелю и другу. Побрели в тень. Грач по-прежнему выделял полезную для него жидкость в виде пота и молчал.

— Слушайте, закрутите краники, а то через минуту вы вознесетесь к небесам, — посоветовал Сидалковский, сбрасывая штаны. — А я такой разлуки без слез не выдержу. И Чудловский о вас подумает очень плохо. Скажет, псякрев, от дочери отказался.

Легли под ивняками. Грак сбросил пиджачок, жилетку, а потом яростно начал выдергивать из штанов рубашку.

— Вы не так раздеваетесь, Грак. Вас и этому надо учить, что это