Обнаженный меч - Джалал Баргушад

Мотазилиты и зындыги подозревали богословов. А Мараджиль хатун решила, что это дело рук ее невестки - Боран: "Она отомстила за своего отца - Гасана..."

Если бы жива была Зубейда хатун, придворная персидская знать в отместку за смерть бывшего главного визиря Гаджи Джафара обвинила бы ее и упрямо доказывала бы, что убийцей халифа Мамуна является она, Зубейда хатун. Однако давно истлели кости и Зубейды хатун.

В Золотом дворце не прекращались плач и причитания. Мотазилиты и зындыги облачились в траур. Философ аль-Кинди был хмур, как небо над Хаштадсаром. Казалось, он потерял самого дорогого человека. И ученые Дома мудрости были в печали. А богословы только прикидывались, что скорбят. Кто поверил бы им! Хоть слезы лили здесь, но мысли витали в другом месте. Иранская знать не желала, чтоб халифом стал Мотасим - сын халифа Гаруна, рожденный тюрчанкой. Иранцы хорошо понимали, что Мотасим, придя к власти, соберет вокруг себя тюрков, которым доверяет.

На свете нет обители холодней и молчаливей могилы. И обременявшее весь халифат тело халифа Мамуна на кладбище было запеленуто могильным безмолвием. В Золотом дворце все обменивались вопросительными и озабоченными взглядами. Все, кроме тюрков, мысленно желали смерти Мотасиму. Никто не хотел, чтобы он вступил на халифский престол.

Получив известие о кончине брата, Мотасим приостановил военные действия и тотчас же направил послов к византийскому императору Феофилу. Он спешно заключил мир с императором и распустил обессилевшие в боях войска. Прибыв в Багдад, Мотасим завладел халифским престолом.

В первые дни он вел себя в Золотом дворце не как халиф, а как вояка. Иногда восседал на троне в боевых доспехах. Не так-то легко отучиться от привычки.

Страшные слухи распространялись о халифе Мотасиме. Говорили, что халифат еще не видел такого жестокого правителя. Некоторые сравнивали его с халифом Мансуром, при котором Амави-ды утопали в собственной крови.

Халиф Мотасим был высок ростом, светлобород, голубоглаз и рыж. Голосом хрипловат. Взглядом грозен.

Говорили, что придворные не могли уговорить его снять стальные доспехи, даже, когда отходил он ко сну. Садясь на престол, Мотасим надевал на голову не меховую шапку покойного брата Мамуна, усыпанную драгоценными камнями, а свой стальной шлем, испещренный отметинами, полученными в сражениях. У него были тонкие губы, жидкая борода едва прикрывала холодное лицо. В гневе оно принимало цвет старой меди. Нос был точь-в-точь как у покойного отца, халифа Гаруна, - похожий на клюв коршуна. В голубых глазах, казалось, таилась вся злость, вся ненависть мира. При смехе редкие, желтые усы и жидкие, сросшиеся на переносице брови горбились, становясь еще уродливее. В боевых доспехах Мотасим временами напоминал замшелый надгробный камень. Тонкий стан он опоясывал широким ремнем. В худощавом теле таилась дикая, львиная сила. Мотасим и повадками не был похож на брата. Халиф Мамун хоть внешне старался показать себя великодушным, простым, ласковым. Этого притворства у Мотаси-ма не было. С первого же взгляда было ясно, что он кровожаден, груб и жесток. Но в хитрости и изворотливости ему далеко было до Мамуна. Мамун был таким государем, который хлопковой нитью мог снять голову. Каждый свой ход, каждый поступок он по ночам во дворце при свете свеч рассчитывал наперед, подобно искусному шахматисту. Мотасим же, наоборот, был горяч, норовист, мог с маху поразить цель мечом. Его дворцом было просторное поле, а свечами - звезды. Он рос на коне, в жестоких сражениях. Одеялом ему служила шкура леопарда. Хоть он и был сыном халифа, однако при необходимости бегал не хуже бухтинского скакового верблюда140. Мог по нескольку дней без еды и воды пешком идти по пустыне. Он с детских лет был определен отцом, халифом Гаруном, к военной службе: "Для того, чтоб сражаться с хурра-митами, нашему роду необходимы храбрые, воинственные сыны. Пусть Мотасим станет полководцем".

Когда брат Амин развлекался с танцовщицами на прогулочных кораблях, бороздящих воды Тигра, он сражался на византийских рубежах. Когда брат Мамун обучался наукам у аль-Кинди, он в Египте испытывал в деле свой меч. Одним словом, с отрочества халиф Мотасим не знал покоя. Звон окровавленных мечей он предпочитал колдовскому пению Гаранфиль, запах крови - пьянящему аромату муганского вина. Так рос Мотасим.

"Я выколю глаза этому гяуру Бабеку Хуррамиту. Голову отрублю, а туловище за ноги вздерну на виселицу. Голову прикажу забальзамировать и провезти по всему халифату. Для врагов халифа и этого мало. А на голову брата Бабека Абдуллы прикажу наложить месопотамских жуков. А потом повесить на мосту Рас аль-Чиср. Пусть приезжающие в Багдад любуются его поганой тушей".

Еще при жизни халиф Мамун велел брату Мотасиму после покорения Византии все свои силы направить против Бабека, разгромить войска хуррамитов и разрушить до основания крепость Базз.

Халиф Мотасим исполнял волю брата. Занимался только военными делами, а все прочее во дворце поручил своим визирям и советникам.

Мотасим был далек от религии, потому он, как и брат Мамун, склонялся к мотазилитам и зындыгам. Но не водился с ними, подобно брату. Мотасим владел мечом, а овладеть науками он не очень старался. Мотасим понимал и то, как трудно без религии управлять государством. В халифате господствовало религиозное мышление. И меч должен был служить корану.

Основные военные силы Мотасима были размещены в Багдаде, Басре, Куфе и Мараге. Халиф направил в эти города военачальников, чтобы основательно перетряхнуть старые войска. Он распустил даже Хорасанские отряды, на которые опирался Мамун. Рядовые и начальники этих отрядов за последние годы разжирели пуще барсуков. Во время войны только и высматривали, чем бы поживиться. Халиф Мотасим распустил и войска, находящиеся в Египте. "Пусть пойдут займутся делом: пашут, сеют, жнут. Их верблюды и овцы соскучились по ним. У меня нет хлеба для лишних ртов. Мне нужны истинные воины - тюрки и негры, только они могут сразиться с таким дикарем, как Бабек".

Новшества халифа Мотасима не нравились старым полководцам. Но они вели себя так, будто военные нововведения халифа им по душе. Воины, долгие годы проведшие в походах и сражениях и потому оставшиеся холостяками, радовались освобождению от воинской повинности и до намаза и после намаза молились за упокой души отца халифа Мотасима - Гаруна.

Багдадские купцы были рады новой постановке военного дела. Хотя состояние Фенхаса было несметно, он, подобно голосному псу, готов был дневать и ночевать у ворот Золотого дворца. Никто не крадет чарыков больше, чем собака, и все же она ходит босиком! Фенхас прослышал, что халиф Мотасим намеревается купить семьдесят тысяч рабов-тюрков и создать большое наемное войско. Фенхас все взвесил-подсчитал: "Значит, я могу продать халифу двадцать тысяч рабов-тюрков и негров. А каждого раба продам самое малое за шестьсот дирхемов. Халифская казна опустеет. Во всем халифате богаче меня человека не будет. Завтра же отворю ворота невольничьего рынка Сугульабд".

Во всех городах халифата - в Багдаде, Александрии, Барде, Дербенте шла бойкая торговля рабами. Не каждый раб нравился полководцам и военным лекарям халифа Мотасима. Им нужны были сильные, как волы, полудикие детины.

Торговля Фенхаса вновь закипела. Бывали дни, когда он продавал военачальникам халифа Мотасима по меньшей мере две-три тысячи рабов. Он без умолку расхваливал своих рабов: "Часть этих рабов я вывез с родины полководца Афшина - Исровшаны. А другую - из северной Африки. На рынке Сугульабд таких сильных рабов еще не продавали".

Купцы-иудеи завидовали Фенхасу. С завистью поглядывали на него и индийские, византийские, турецкие купцы. Фенхас прибрал к рукам всю работорговлю Багдада.

Халиф Мотасим больше проводил времени в военных станах, чем во дворце. Иногда вместо лекаря сам осматривал покупаемых рабов. Говорил, мне нужны такие храбрые тюрки, которые прошли и снег, и пургу, когда пасли отары и табуны на песчаных равнинах Маверауннахра. Мне нужны такие молодцы, которые могли бы на скаку пролезть под брюхом коня и вновь подняться в седло. Мне нужны такие храбрецы, которые один на один сражались с нападавшими на их отары, стада и табуны тиграми, львами и волками, которые из-за пастбищ, воды и собак дрались, стреляли из лука, рубились мечами. Такие удальцы, которые могли бы неделями двигаться по раскаленной пустыне, не ощущая ни голода, ни жажды. Такие воины, которые, закалившись под палящим солнцем Африки, отвердели бы подобно стали, которые могли бы грудью встретить любой самум и пускать корни в скалах, как железные деревья...

Халиф Мотасим за счет казны создал семидесятитысячное наемное войско. Больше половины его составляла конница. У халифа было столько золота, что он мог бы создать и миллионное войско. Но пока и этого было достаточно. Его конные и пешие войска готовы были к сражениям в любых условиях. Они могли сражаться и в песчаных пустынях, и в туманном Баззе. Халиф особенно гордился своей конницей. Любил повторять, мол, Бабековым всадникам далеко до моих. Халиф Мотасим, подобно покойному хозяину табунов Салману, был завзятым лошадником. Он содержал свои табуны вблизи Хорасана. Большую часть коней для отряда телохранителей он поставил из своих табунов. Эти широкогрудые, резвые, небольшие кони летели быстрее стрел.