Мировая история в легендах и мифах - Карина Кокрэлл

3 августа 1492 Anno Domini. Порт Полос де ла Фронтера

А в Палосе между тем уже не какой-то там местный предрассветный бриз-terral, это ветер истории, игриво раздув белые подолы парусов, несет и «Пинту», и «Ниныо», и «Санта-Марию» из устья Рио Тинто — все дальше и дальше, к той черте, за которой кончается известное людям. И необратимо ширится полоса тревожно-красной воды между каравеллами и землей…

И вот он, сам наш герой — в темном дорожном костюме кабальеро пятнадцатого века (явно слишком тепло одетый для андалузского августа) стоит у борта и бросает последний взгляд на испанский берег, словно может знать, что уплывает не только открывать новые земли и искать новый путь в Индию, но и — на страницы, подмостки и экраны будущего. Благородная седина, приличествующая моменту легкая грусть в мужественном взгляде. Орлиный нос (иные говорят: «семитский»), выражающий непоколебимую уверенность в успехе.

Умрет Колумб опальный и забытый, а вот посмертная его слава сравнима разве что со славой основоположников мировых религий.

В Ватикане серьезно обсуждали возможность «беатификации» Колумба, то есть причисления его лику святых. В США он уже давно — в ранге национального героя (хотя и с «продезинфицированной» биографией, как это всегда бывает с теми, которые «жили, живы и будут жить»). В Южной Америке его считают виновным в геноциде коренных американцев и поливают символической томатной «кровью» постаменты его памятников, требуя изменить хрестоматийное «Колумб открыл Америку» на: «Колумб начал нашествие на Америку»…

Святой? Сумасшедший, одержимый навязчивой идеей? Религиозный фанатик, исполнившийся невесть откуда пришедшей к нему уверенностью, что именно он, «несущий Христа через воды», избран Богом для открытия новой земли? Мудрец? Провидец? Великий мореплаватель? Бездарный навигатор, которому непостижимым образом помогла собственная ошибка? Выскочка, яростно стремящийся разбогатеть и стать дворянином? Исчадие ада, работорговец, «империалист» и убийца? У Колумба так много «лиц»!

И какая ирония в том, что настоящее его лицо — неизвестно! Несколько прижизненных портретов сильно отличаются один от другого, а с написанных уже после того, как он ушел в мир иной, — смотрят вообще совершенно разные люди. Устные описания сходятся на высоком росте, крупном сложении, физической силе, очень белой коже, большом носе и рыжих волосах, которые потом совершенно поседели. Лучше всех, думается, изобразил его Хоакин Соролла. «Колумб отплывает из Палоса». И дело туг совсем не в сходстве с оригиналом. Этого никто теперь уже не узнает. Привлекает в портрете Сороллы другое: седой, здорово битый жизнью человек в неэлегантной дорожной одежде, так не похожий ни на какого национального героя, стараясь выглядеть непринужденно и уверенно, тем не менее вцепился в поручни напряженной рукой. Человек на борту корабля смотрит вызывающе и загадочно на тех, кто остается на берегу.

И непроницаем у него за спиной «взявший» ветер парус «Санта Марии», тем августовским утром уплывающей в Колумбову Легенду…

Несколько встреч с Христофором Колумбом

Довольно рано меня осенила мысль, что если все время куда-то плыть, можно уплыть от того, о чем не хочешь ни помнить, ни думать!

Возвращение вице-короля

В Савоне, на лигурийском берегу, ранней весной всегда ветрено.

Дверной проем теперь стал еще ниже, словно земля втягивала дом, но тот пока сопротивлялся. Двадцать шесть лет назад он в ужасе выскочил из этой двери в спасительную отвесную стену дождя.

Он постучался. Открыла незнакомая круглолицая пожилая женщина. Он назвал свое имя. Она ахнула, прижала пухлую руку к необъятной груди и отступила назад. Он никого не предупреждал о своем прибытии. Он боялся возвращаться, но именно поэтому все-таки вернулся.

Переступил порог, низко наклонился. В открытую дверь попытался ворваться дворнягой вцепившийся в плащ ветер, но Христофор затворил тяжелую скрипучую дверь, и ветер остался жалко скулить за порогом.

В этой комнате, которую он так часто видел в стольких своих кошмарах, мало что изменилось. Тот же дубовый стол, знакомый каждой царапиной. Стертые глиняные плитки пола. Тот же очаг. Кресло и стул возле очага. Тот же гигантский старый сундук в том же углу. Закопченные матицы потолка. Распятие на том же месте, рядом с лестницей. Несколько изображений Пресвятой Девы, которых раньше не было, — вот, пожалуй, и все. Он привычно (словно и не было этих двадцати шесть лет отсутствия!) бросил быстрый взгляд туда, где у двери в кухню всегда висели отцовские шляпа и кнут для мула, и не увидел их там с привычным облегчением (а ведь прошло столько лет!). Пустые гвозди торчали все там же…

У темного очага сидела старуха. Он с огромным трудом узнал мать, и ему стало страшно: как усердна и неумолима работа времени по разрушению людей! И все-таки он знал, что это она, ему просто нужно привыкнуть к ее новому облику. Она сидела в черном чепце с большой белой оборкой, сидела очень прямо и была похожа на маленький, упрямый старый кораблик, на всех парусах плывущий куда-то по ночному морю. Его сердце куснули острозубые жалость, любовь и совесть.

— Кто это? Кто это пришел, Розина? — Ее голос был тоже неузнаваем. Он дребезжал, словно колотили по треснувшей глиняной миске.

Христофор бросил на стол темный холщовый мешок, набитый какими-то круглыми предметами, и бросился к матери. Взял в свои озябшие огромные руки ее — сухонькие, словно птичьи лапки, прижал к губам и едва слышно выдохнул:

— Madre!

Свеча подслеповато шарила по ее лицу, и в этом свете он увидел, что зрачки матери затянуты белесой и мутной пленкой, лицо сморщилось и потемнело, как кожура высохшего граната, а щеку рассекал глубокий шрам, безобразный и еще более обезображенный старостью. Его не скрывали даже глубокие морщины. Мать судорожно ощупывала его лицо, голову и плечи.

В окна уже щедро плеснули синих сумерек. Пугливый свет подрагивал в подсвечниках на столе — и на стене, над очагом. Очаг еле тлел.

— Синьора совсем ослепла и почти никого не узнает. Она думает, что я — ее дочь Бьянкиетга. Даже брата вашего Джакомо она узнает не всегда… О, если бы синьор Джакомо знал о вашем прибытии, синьор Коломбо, если бы вы предупредили! А ведь он ничего не знал, вот и уехал во Флоренцию по делам. Такая встреча, такая встреча! — сказала служанка растроганным голосом. Розину всегда приятно расстраивали сентиментальные вещи. — Да что же я стою, синьор Коломбо! Вы, верно, голодны с дороги! Я сейчас! — Служанка упорхнула в кухню с грациозностью, неожиданной для грузного тела.

Слепая мать гладила его лицо и плечи, и запавший ее рот растягивался в радостной улыбке.

А когда шаги Розины смолкли, мать тихо, заговорщически наклонила голову и сказала:

— Вы вернулись, синьор! Я так счастлива, что вы вернулись! Я не могу поверить! И вы опять целуете мне руку, как тогда! Мне никто, кроме вас, никогда не целовал рук! Я так долго ждала вас, что ослепла! И, наверное, постарела! Вас-то я видеть не могу. Но глаза ваши помню — голубые, как рассветное море. Как рассветное море! Ну, вы-то, поди, тоже не помолодели! В ту ночь вы сами же говорили, что годитесь мне в отцы…

Христофор отстранился, глядя с изумлением, как мать, отняв от него руки, пыталась теперь почти кокетливо поправить выбившиеся пряди и оборку чепца. И даже в голосе старухи появилось кокетство. Ошеломленный, Христофор молчал. А мать продолжила уже другим голосом:

— Муж так никогда мне и не простил, ведь сын родился с такими же глазами, высокий и рыжий, точно как вы, ваша честь. Я назвала его в честь святого Христофора, покровителя путешественников. Вот он и скитается сейчас где-то, как и вы, поди, все скитаетесь, ваша честь…

Христофор передумал прерывать этот бред, он внимательно слушал. А мать говорила, понизив голос:

— Наш мальчик думает, что убил Доменико, убил своего отца… Наш бедный мальчик… — Она помолчала. — И где он теперь? Жив ли? Только был бы жив, только об этом и молю Пресвятую Деву.

О чем это она? Выходит… Выходит, он — чей-то бастард? Вот это новость! Нет, нет, это старческая слабость ее рассудка и ничего больше!

— Вот только одно, ваша честь. Только одно… Мне неудобно и сказать: я никак не могу вспомнить, как же вас звали… — Мать была в явном смятении и продолжила крайне смущенно: — Перебираю все португальские и даже английские имена, ну, этих-то я знаю не много, и — ничего не могу вспомнить. Вы только плохого обо мне не подумайте. Я все время помнила, много лет все помнила, вот только теперь забыла. — Она с досадой взмахнула руками, — Проклятая память! Избавьте меня от муки! Как ваше имя?