Черный мел - Кристофер Эйтс

Фрэнк считал Чада неженкой, понимаете? Говорил, что Чад растет не настоящим мужиком. С деньгами у нас всегда было туго, и Чаду приходилось помогать отцу на ферме, чего он терпеть не мог. Он бы лучше сидел и учил уроки. Фрэнк считал его каким-то ненормальным. Разве нормальные мальчишки любят учить уроки? Он нарочно поручал Чаду грязную и тяжелую работу, хотел его закалить. Но Чаду только одно хорошо удавалось: учеба. Он и спорт не очень уважал, играл во всякие игры только на уроках физкультуры в школе. Конечно, Фрэнк и сам не был звездой спорта, но любил смотреть, как играют другие, и болеть за свою команду.

Знаете, это мелочи и все случившееся потом с этим никак не связано. С другой стороны… все с чего-то начинается, понимаете?

В общем, главное вы поняли — они не очень-то любили друг друга, а потом Чад поступил в колледж, мнение отца уже ничего не значило. Ему назначили хорошую стипендию, поэтому в наших деньгах он не нуждался. Мне кажется, Фрэнк так ни разу Чада за детские годы не похвалил. Кажется, нет. В общем, они на какое-то время расстались, и, наверное, так было лучше.

Когда Фрэнк услыхал, что Чад на год поедет учиться в Англию, он только фыркнул: мол, с ним все понятно. Я не спросила, что он имеет в виду, а если и догадывалась, то предпочитала помалкивать.

Как-то Фрэнк полол огород, ему показалось, его обжег ядовитый плющ. Фрэнку и раньше доводилось обжигаться, но ничего страшного не случалось, даже рука не очень-то чесалась. Я помазала место ожога мазью. А нарыв все не проходил. Не прошел и через две недели. Тогда я заставила Фрэнка пойти к врачу.

Короче говоря, поставили диагноз — рак кожи. На той руке, которую он всегда высовывал из окошка грузовика. Потом-то я запретила ему так делать. Я ужасно испугалась, когда узнала. Все-таки рак… По-моему, даже Фрэнк испугался, правда, вслух ничего не говорил. Он пошел в библиотеку и набрал там научных книг, вот поэтому я поняла — он испугался. Каждый день ходил за новыми изданиями. Наверное, он тогда не одну сотню прочел. Но все держал в себе. Он у меня такой… типичный мужчина. Даже не позволял мне ходить к врачу вместе с ним.

Ну вот, нашли у него опухоль и решили удалить. Перед самой операцией Фрэнк согласился обо всем рассказать Чаду. Одна я бы не справилась. Представьте, у мужа рак. Ферма едва-едва позволяет нам выживать, нанимать работников нам не по средствам. Да Чад и сам, по-моему, захотел вернуться. Хоть он отца недолюбливал, и, наверное, не без оснований, мы все-таки воспитали его правильно, научили различать, что такое хорошо и что такое плохо.

Он вернулся и занялся хозяйством. Мы думали — года хватит на все, так ему и сказали: только на год. И пусть работу на ферме он не любил, но знал, что и как нужно делать. Они с отцом даже стали разговаривать больше, чем раньше. Со мной Фрэнк ничем не делился, а Чад забросал его вопросами. От него и я кое-что узнала. Раньше я понятия не имела о разных опухолях на коже, а они вечно говорили об этом за ужином. В первый же вечер после приезда Чада начали. Фрэнк сказал: это меланома, придется ждать, что будет дальше. Чад просил его не волноваться и ни о чем не думать. Фрэнк уверял в неплохом самочувствии, но Чад не сдавался. Сказал отцу, что он давно заслужил отдых и должен беречь силы. Как я гордилась им! Вы бы видели, как он замечательно держался. Мой мальчик вырос, стал совсем взрослым. Так наши отцы возвращались с войны. Они вернулись мужчинами. И мы ждали, а Фрэнку приходилось ездить на лечение. Вот как-то возвращается он домой и говорит: новость плохая, у меня рецидив. Кто знает, куда опухоль прорастет дальше и далеко ли она зашла. Я подумала: все, конец. Фрэнк стал подниматься наверх с таким видом, будто умирать собрался. А я упала лицом на стол и плакала вместе с сыном. А потом все и началось. Чад тоже принялся читать медицинские книги. Наверное, прочел не меньше отца. Я спросила его, как может человек умереть от какой-то крошечной опухоли? Если бы я знала, наверное, что-нибудь сделала бы раньше. Но откуда мне знать? У него был нарыв и нарыв, вроде обыкновенного красного волдыря… А он как начал меня расспрашивать! Мне прямо стало не по себе. Мама, у него был нарыв или родимое пятно? Какого цвета? Круглое или неправильной формы? Я все подробно описала: мол, нарывчик совсем небольшой, похожий на красную пуговку. И вдруг Чад срывается с места, несется наверх к отцу и начинает на него орать. Как он ругался!

Пожалуй, мне придется хорошенько подумать. Я должна вспомнить, что именно он кричал… Да, он все спрашивал: базально-клеточная или плоскоклеточная? Базально-клеточная или плоскоклеточная? Снова и снова повторял. Да, вот именно. После я открыла словарь и посмотрела, что это значит. Фрэнк тоже орал в ответ: Чад не имеет права так с ним разговаривать и вообще, ему-то какое дело. А Чад: спорим, у тебя даже не плоскоклеточная карцинома, а ты… даже не стану повторять, как он обозвал отца. Не важно, кто прав, кто виноват, а так ругаться нехорошо. Он выкрикивал: у тебя точно никакая не меланома, и спорим на что хочешь, даже не плоскоклеточная карцинома.

Чад бежит к себе в комнату и сразу начинает собирать вещи. А Фрэнк молчит как убитый. Я сама не своя, думаю, муж умирает… И вдруг такое! Сын собрался уехать. Я пошла к Чаду, а он от злости даже говорить не может. Но потом хватает меня за плечи и смотрит в глаза… Я его взгляд до конца жизни не забуду. Чад говорит: мама, в следующий раз иди к врачу вместе с ним. У отца никакая не меланома, а базально-клеточная карцинома, он тебе соврал. Пойди к врачу, мама, и спроси, в чем разница. От базально-клеточной карциномы почти никто еще не умирал, это совершенно другое дело. И даже если у него плоскоклеточная карцинома, риск очень невелик. Ты все выясни, мама, и реши, будешь ты с ним дальше жить или нет. Сама реши. А я сюда больше не вернусь, понимаешь? Я не вернусь, пока этот… не умрет или не уедет.

Тут и Фрэнк подошел и давай ругаться. Вернешься, маменькин сынок, никуда не денешься! Он вечно его так обзывал — маменькиным сынком и неженкой. Не сможешь долго обходиться без мамашиной юбки. Приедешь, никуда не денешься. И вид у него был… такой уверенный. И говорил он презрительно и с жалостью. Это с родным-то сыном! А потом Фрэнк протягивает руку и говорит: спорим на сто долларов, что ты вернешься. Чад не дрогнул, а Фрэнк продолжал над ним издеваться. Ты вернешься, жизнью клянусь, вернешься. А потом Фрэнк сказал: я всегда знал, что ты маленький… На этот раз он не назвал его маменькиным сынком. А слово, которое он сказал, я даже повторять не стану.

Ну вот, пока отец разорялся, Чад продолжал собирать вещи. И ни разу не взглянул на Фрэнка, хотя тот так отвратительно обзывал его. Фрэнк стоял в дверях. Чад собрал сумку и собрался уходить. Он на шесть дюймов ниже отца. Подошел вплотную и уставился ему в глаза. Фрэнку не хотелось уступать, а все же пришлось. Муж повернулся ко мне и говорит: он вернется, вот увидишь, он вернется.

Мне казалось — кто-то из них ударит первым. Но Фрэнк посторонился. Тогда я в последний раз видела сына.

LXXIV(v).Я слушаю маму Чада и пытаюсь представить себе, как выглядят комнаты наверху, там, наверное, вышивки с розами и апельсиновым деревом. Я вижу дверной проем, где стоял Фрэнк, комнату Чада, заваленную книгами, в которых нашлось доказательство лжи отца. Я пытаюсь представить Чада в его комнате. Но вместо одного Чада вижу двоих, приготовившихся к бою с фермером. Первый Чад — застенчивый мальчик, который не решался заговорить со мной во дворе и смотрел, как я растираю натруженные руки. А рядом с первым Чадом вижу второго, того, за кофейным столом, когда в Игре осталось трое. Второй Чад с каждым днем взрослел и крепчал, я наблюдал за его решимостью, за его внешней силой.

И когда я представляю себе прошлое, второй Чад становится мне ближе и понятнее. Сцена делается яркой, выпуклой. И вдруг фермер, который выше сына на шесть дюймов, отходит в сторону.

LXXIV(vi).Мама Чада тихо плачет. Жужжит таймер.

Она встает, вынимает из духовки противень с печеньем и ставит его остывать на решетку.

Миссис Мейсон, говорю я, обещаю поговорить с вашим сыном. Сделаю что смогу.

Она оборачивается, по ее лицу градом текут слезы. Она кивает и пытается улыбнуться.

LXXV(i).Чад смотрит на меня терпеливо, как врач на старушку-пациентку в ожидании ее жалоб на свои многочисленные хвори.

Я некоторое время молчу и смотрю ему в глаза. А потом говорю: Чад, съезди домой, навести родителей.

LXXV(ii).Вначале он делает вид, будто мои слова — лишь дружеский добрый совет. Спасибо, Джолион, говорит Чад, но щеки у него пылают. Я давно туда собирался, добавляет он с самым невинным видом. И все равно спасибо за напоминание.

Я изящно изгибаюсь на диване, как кинозвезда в шелковом вечернем платье.