Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

самого начала давала понять, что загадка состоит даже в смысле такого ее путешествия. Свою передвижную кафедру она проносила в пространстве, но появившись на ней, была молчалива и делала паузу, надеясь на ум студента.

В поезде в полусне он почему-то считал для себя важным понять это, хотя можно было бы довериться событиям, направляясь в новое для себя место, расслабиться, забыть на время о призрачных лекциях, которые ему предлагает его возлюбленная-профессор, и начать просто жить не по ее подсказке.

Ему показалось, что он стал лучше понимать ее замысел, когда припомнил еще ряд ее записей в серой папке, где были выдержки перевода с латыни трактата одного мага и даже чернокнижника, хотя некоторые считали его одним из первых гуманистов. Труд назывался «О превосходстве женского существа» и принадлежал довольно известной в истории личности, отчасти легендарной – Агриппе Неттесгеймскому, родившемуся именно в Кельне. Понятно было, что она стремилась сюда не только поклониться месту – такое действие оставляла она, вероятно, ему, но, скорее, чтобы встретиться со здешними учеными мужами или женами и разыскать в библиотеках и архивах некоторые документы. На его долю доставались ее отрывочные записи и переводы, сделанные отчасти, по-видимому, ею самой, а отчасти использованные переводы других. Были среди прочих там документы вроде письма Маргарите Австрийской. Он вспомнил, что даже первый раз, когда рассеянно смотрел этот трактат апологии женского начала, его поразила та основа, роднящая трактат с нынешней политкорректностью, та утрированность, почти пародирующая столь известные всем труды, восхваляющие мужское по сравнению с женским. Здесь все представало как бы в волшебном зеркале, где списки женских добродетелей и самих добродетельниц терялись в веках. Особенно веским, насколько он помнил, для автора был аргумент о том, что Адам означает землю, ибо он рожден из праха, из красной глины, а Ева, – что значит жизнь, – рождена из живого – из ребра Адамова. Все здесь было переставлено с ног на голову по сравнению с традиционной мужской точкой зрения и злостно искажено. Неттесгеймский Агриппа, превознося женские добродетели, вроде бы говорил: «Кто превзошел Соломона в мудрости? Но женщина обманула его». Что же, неужели в этом могло быть превосходство женского над мужским? Вспомнилось ему наставление отца своему сыну из другой книги: «Соломон в юности своей наполнися разумом, яко река исполнен притчами гадания, яко звезда утренняя посреди облак… и умудри его жена лукавая, и мудрость его пресуши, аки реку многотекущую».

К тому же, он не мог сразу предположить, как все это сочеталось с материнским и женским, идущим от Матери-земли. Что для Iry, как он представлял, значило очень много. Впрочем, библейские предания спокойно уживались с язычеством. Решив, что все дело в Агриппе, он уже не сомневался. Хотя Ira отнюдь не подтверждала его догадки и вообще молчала уже долго.

В Кельне он сразу взял напрокат машину, предчувствуя, что этим городом все не ограничится и придется по агриппиным следам двигаться во все стороны, поскольку тот отличался непредсказуемостью и подвижностью, соответствуя имени, которое значило, что из чрева матери вынесли его вперед ногами. Помня, что окончил дни свои Агриппа в Гренобле, чувствовал он, что, возможно, Ira достигнет Франции, но достигнет ли он ее?

Из Эйндховена, куда переместился из Кельна, перебирался он через ближнюю границу в Антверпен, памятуя, что там тоже бывал и жил этот Агриппа. Который писал Божественной августе Маргарите, милосерднейшей государыне австрийцев и бургундцев: «Хотя немногие и пытались писать похвальное слово женщине, однако никто (сие мне достоверно известно) не осмелился признать ее превосходство над мужчиной».

Он вглядывался в страницы из серо-голубой папки, что надо было делать быстро, времени, как всегда, было в обрез, но сквозь апологию женщины в голове почему-то кружились строки из все того же наставления из «Повести о женской злобе». Перешел он затем к записям самой Iry, где она пыталась уравновесить на весах аргументы превосходства женского и мужского начал. Но в нынешнем времени видела, – и здесь он отметил, что не зря она присутствовала на всех его лекциях, – она видела первенство женского мироощущения и ума. Не потому, что женщина в чем-то превосходит мужчину изначально, но потому что нынешний мир надо менять, именно менять, а не разрушать, а мужское первенство подвело мир к черте разрушения. Он вспомнил уже давний, январский разговор с Iroi, когда сказал, что в жалости к женщине он пытался представить себя в роли самой нижайшей, он готов был представить себя проституткой, чтобы, спустившись туда, можно было о чем-то говорить от имени женщины. Но она ему возразила, сказав, что тоже об этом думала, но ему легко говорить, потому что все для него останется в воображении, где есть дорога назад, а она, если бы попробовала, – однажды она даже готова была пойти на этот шаг в познании, – то снизу можно было бы не вернуться наверх. «Это часть вашего мужского мира, – сказала она, – познать его можно только для того, чтобы изменить, но изменить, не изменив человеческую природу, невозможно».

Сейчас он пытался понять, что она предлагает негласно ему, войти ли в красную зону городов, чтобы испытать себя, или только представить.

В движении на машине он включал радио и где-то в глубине диапазона нащупал какую-то радиоволну, не радио ли Ватикана? И расслышал издалека, что сейчас будет ария из оперы Георга Фридриха Генделя «Орландо», и снова сопрано заполнило своим звуком кабину, и с какой-то яблочной кислотой и горечью, с оскоминой он вдруг который уже раз почувствовал заглохшие было угрызения оттого, что забыл своего Готфрида Лейбница – не по созвучию ли имен вдруг пробудилось все? И надо, надо было бы сейчас уже писать годовой отчет, а он вместо того находится все еще в странном обучении у своей же студентки, которая стала учительницей и придумывает все новые загадки и испытания, посылая его сейчас в красный квартал, откуда нелегко выбраться.

Вооружившись женским журналом «Playgirl» как бы для противовеса ожидаемым и подразумеваемым своим желаниям, он проник в запретную зону, вдруг с легким ужасом поняв и тут же почувствовав облегчение, что Ira не оставила ему средств, чтобы можно было сейчас войти в витрину к паре подруг, читающих книги в ожидании.

В машине музыка постоянно его сопровождала. И он легко сменял города, да и страны тоже теперь, не пытаясь везде за Iroi поспеть, понимая, что кое-где ее опережает. И может оглянуться, ожидая ее уже у какого-нибудь верстового столба. Голоса, женские оперные голоса сопровождали его в машине в дороге, он даже дуэты приглушал, ну а теноров вообще