Солнечный огонь - Гусейн Гусейнов

На свои собственные средства во время войны Абдуррахман добровольно а, кажется, мог бы озлобиться на советские власти, обошедшиеся с ним так несправедливо - неоднократно приобретал продовольствие и теплые вещи для сражающихся на фронте бойцов и командиров Красной армии. И уже после Победы был удостоен медали "За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 г.г.".

Таким запомнили его в Кировске.

В любых жизненных ситуациях Абдуррахман делал протезы бесплатно, при лечении зубов никогда не допускал, чтобы кто-то заплатил ему за труды. Коренастый, крепкого сложения, с неизменно грустным сосредоточенным лицом, Абдуррахман так мастерски удалял больной зуб, что пациент и не чувствовал этого.

Он был весьма неразговорчивым человеком, свидетельствует о нем Садыг Зейналоглы. Правда, в кругу семьи этого не замечалось, особенно, когда подросли сыновья... А вечная печаль на лице - это след пережитых лихих годов, скитаний по тюрьмам и лагерям, не единожды видел он смерть - глаза в глаза...

В 30-40-е годы большинство азербайджанских семей в Кировске еле сводили концы с концами. Абдуррахман никогда не оставлял без внимания обращения людей о помощи и завоевал в Кировске репутацию этакого Дон-Кихота, готового на все ради ближнего.

На протяжении всей своей жизни он как будто всегда следовал глубокой по смыслу мусульманской заповеди: "Не распространяйте нечестия на земле".

Такова же была и Фатма Бегим. Жизнь ее с виду казалась простой: раз в неделю ходила она на базар, чтобы запастись продуктами до воскресенья на всю семью; амбулатория находилась в Кировске буквально в полусотне шагов от дома Гусейновых, поэтому все переселенцы, посещавшие зубного врача, с которыми вместе в поезде оплакивала она потерянную родину, должны были обязательно отобедать у нее. Не угостив хоть чаем, Фатма Бегам никого не отпускала, так как, чтобы посетить зубного врача, люди проходили пешком несколько километров; целыми днями она то стирала, то готовила, то ухаживала за своими детьми. В 1939 году у Гусейновых родилась дочь Сюнбюль, в 1942 - дочь Сюсян, в 1944 - сын Марат, в 1946 и в 1948 годах - дочери Афруз и Светлана. Еще двое детей умерли, будучи совсем маленькими. В 1951 году - родился сын Гусейн...

И это передо мной, Гусейном, в моем сердце, воображении и памяти, разворачиваются теперь картины и образы этого повествования. Одна надежда питает меня: если не передать словом, то хотя бы коснуться того, что пришлось пережить азербайджанцам.

Невозможно выстроить в одну связную цепь мои первые воспоминания о том месте, где я родился. Воспоминания эти, скорее, похожи на вспышки фотокамеры.

Семиречье, голая степь, кое-где юрты, хлипкие саманные домишки казахов. Это позже спецпереселенцы выстроили здесь поселки крепких каменных домов, посадили сады, развели скотину и птицу, проложили дороги. В поселке Кировском все держалось на сахарном заводе, а вокруг - свеклосовхозы. Нас, детей, посылали весной на прополку, а осенью - на сбор свеклы. Трактора рыхлили бороной землю, а мы собирали клубни и ножами обрезали ботву.

Отец в своем деле был асом. Он сам делал все от начала и до конца, а не как теперь - один врач лечит зуб, другой - подтачивает, третий - снимает мерки... В 50-е годы он еще и медицинское училище закончил, официально стал многопрофильным специалистом.

Из многосемейного двухэтажного дома, они назывались там "стандартными", куда отца поселили по приезде, наша семья со временем перебралась в дом, построенный отцом. Это был первый собственный дом в поселке, прямо рядом с больницей. Тут же по соседству жила семья хирурга Ибрагима Измайлова, татарина по национальности, и семья еще одного врача, украинца Дмитриенко. В поселке проживали кавказские (понтийские) греки, корейцы, поближе к войне появились немцы Поволжья, а в 1944-м - чеченцы.

Неподалеку в огромном селе, порядка тридцати тысяч человек, жили семиреченские казаки. Туда, в основном, направляли ссыльных. В 60-е годы, в период "культурной революции" при Мао цзе Дуне замелькали в наших краях китайцы. Этих никто не высылал, они сами бежали из Китая от голода, их принимали, организовывали в колхозы. Руками китайцев, чрезвычайно трудолюбивых, такие колхозы быстро богатели, становились миллионерами. Помню трагикомический случай, происшедший с председателем одного из таких колхозов, Ж.Алдабергеновым. Раньше его хозяйство, как говорится, на боку лежало, а когда китайцы появились, он их набрал на работу, казахам же предоставил возможность заниматься более привычным делом - скотоводством. За два года поднялся у него колхоз в передовые. Ведь китайцы от зари и до зари трудились. Хрущев присвоил ему звание Героя Социалистического Труда, а еще через два года дал вторую звезду Героя. По закону полагалось теперь установить его бюст на родине. Председатель заказал свой бюст в Алма-Ате. И все бы ничего, но дважды Герой совершил роковую ошибку: пригласил телеграммой самого Хрущева на открытие этого бюста. Ну, тот, как известно, горячий был, разозлился, приказал - уволить. И вот из "миллионеров" перевели того председателя в самое отсталое хозяйство.

Как давно это было! Совсем, совсем в другой жизни... В другой стране...

Но вот что важно: менялись вожди, а отношение к безвинно высланным оставалось фактически прежним. В 1947 году на основании Постановления Совета Министров СССР спецпоселенцы, высланные в 1937 году и имевшие хорошие характеристики, были освобождены от спецпоселения, правда, без права проживания в так называемых режимных местностях. С одной стороны, закончились наконец ежемесячные унижения - отмечаться в комендатуре, что ты не выехал в другое село, в другой район, а если выедешь без разрешения, то тебя, как нарушителя, ждет каторга. С другой стороны, уехать куда-то в крупные города или областные центры (не говоря о столице) не было никакой возможности. Все они автоматически считались режимными зонами.

Дело Абдуррахмана Гусейнова, как и сотен тысяч подобных ему жертв сталинизма, было вновь рассмотрено буквально накануне XX съезда КПСС, где была дана оценка репрессиям как преступлению против собственного народа. И что же? 18 августа 1955 года отца вновь взяли на оперативный учет в КГБ. Ложь, сфабрикованная Орбеляном, продолжала свое существование, хотя, согласно приказу КГБ СССР за № 00511 от 12 августа 1954 года, запрещалось брать на оперативный учет граждан, награжденных государственными наградами. И даже после XX съезда, заклеймившего "бериевщину", Абдуррахман Гусейнов продолжал оставаться "политически репрессированным".

При жизни отец так и не был реабилитирован. Это произошло по Закону о реабилитации политически репрессированных в Азербайджане в 20-50-е годы за подписью Президента Азербайджана Алиева Гейдара Али Рза оглы 15 марта 1996 года.

Отец рассказывал, что уже перед войной наша семья не бедствовала: были две коровы, пять-шесть баранов, на большом приусадебном участке вдосталь росло овощей и картофеля. Река была рядом, огород поливать воды вполне хватало.

А меня с детства буквально притягивали машины. Я с них глаз не сводил, хотя мало их в те годы, когда я родился, в наших краях было. Но зато рядом с нашим домом находился гараж, где стояли автомобили "скорой помощи". И вот в 1962 году произошло в нашей семье немалое, по тем временам, событие: отец приобрел "Москвич-407". Он решил, что если не он сам, то мой старший брат водить будет. Но брат в то время уехал в Томск, поступил в Политехнический институт, а отец ведь был уже не молод. Я родился, когда ему исполнилось 56 лет. Он вождение так и не освоил. Машина стояла, и когда отцу требовалось куда-то поехать, он просил одного из водителей больничного гаража, Иваном Прокопьевичем его звали. Здоровый такой был мужик, серьезный...

Так вот - я научился водить визуально. Меня отец часто брал с собой в поездки, и, примостившись сзади, я пожирал глазами каждое движение Ивана Прокопьевича, повторял его мысленно, старался сам сообразить, что, как и для чего делает шофер за рулем. Но, разумеется, себя не выдавал. Вприглядку и затвердил все наизусть.

Как-то, когда отец отлучился из дома, а мама в саду теребила шерсть, я забрался в машину. Ключи у меня поддельные имелись. Шустрый я был и давно лелеял мысль сам прокатиться. А выезжать из гаража надо было задом. Завел я машину, включил заднюю скорость, выехал за ворота. А там моя старшая сестренка играет с подружкой. Глаза у них загорелись: давай, мол, и нас покатай... Мне - 11, ей - 13. Дети... Я, конечно, преисполнился важности, садитесь, говорю. А впереди огромная площадь была. Сейчас-то она заасфальтирована, а тогда был обычный грунт. Выехали мы на площадь, катаемся по кругу. Весело!

Но ведь тогда машин там у нас - одна в час проезжала. А тут шумит и шумит мотор. Мама и вышла посмотреть, что происходит. Увидела нас испугалась. А я - еще больше. Думаю, расскажет отцу, плохо мне придется. Отец строгий был. Детей никогда не бил, но так посмотрит, бывало, что ноги подкашивались... Об этом взгляде многие, кто его знал, говорили.