Ай да Пушкин, втройне, ай да, с… сын! - Руслан Ряфатевич Агишев

* * *

Санкт-Петербург, Зимний дворец

Наверное, никто еще с таким видом не выходил из Зимнего дворца. Дворцовые гренадеры с нескрываемым удивлением наблюдали за Пушкиным, который, пройдя через арку дворца и оказавшись на дворцовой площади, вдруг пустился в пляс.

— Йо-ха! — не сдержавшись, накатившись на него чувств, Александр испустил восторженный вопль. — Вот это я дал! Я просто The best!

Чуть поскакав, и, сорвав еще с десяток удивленных взглядов со стороны прохожих господи и дам, Пушкин, наконец, успокоился. Одернув задравшийся сюртук и пригладив волосы, поэт пошел в сторону дома.

— Хор-рошо, очень хор-рошо, даже руки чешутся…

Уже выходя с площади, Александр замедлил шаг. Ему навстречу весьма целеустремленно шел незнакомец в темном плаще и высокой шляпе, низко надвинутой на глаза.

Когда между ними осталось шесть или семь шагов, Пушкин вдруг узнал этого человека.

— Адам?

Дальше все происходило, словно в замедленном кино. Незнакомец, оказавшийся тем самым поляком, его бывшим знакомым Адамом Мицкевичем, вдруг вскинул руку из под плаща. И на Пушкина уставился пистолетный ствол, за мушкой которого фанатично поблескивали глаза поляка.

— Адам, ты чего?

— Умри, царский сатрап! За Свободную Польшу! — с ненавистью закричал Мицкевич. — Jeszcze Polska nie zginęła!

Раздался щелчок, и прогремел выстрела. Из пистолетного ствола вырвался сноп пламени.

Глава 25

Поворот, куда?

* * *

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С. Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных.

Врач отошел от кровати с неподвижным телом поэта и остановился рядом с его родственниками. Наталья Пушкина со слезами на глазах шептала молитву, позади нее всхлипывали сестры, то и дело прикладывая к глазам платки. У самой стены стол бледный как смерть брат Лев, с тяжелым вздохом хватавшийся за сердце. Угрюмо молчал слуга Никита Козлов, кусая до крови губы. Хорошо детей не было, кухарка с самого начала увела их подальше, на кухню, где их отвлекала сказками.

— Наталья Николаевна, милочка, ваш муж прямо в рубашке родился. На моей памяти Александр Сергеевич первый, кто дважды за столь короткий срок счастливо избежал неминуемой смерти, — врач, благообразный дедушка с аккуратной седой бородкой, недовольно качал головой. — Вот, глядите на спасителя господина Пушкина.

Родные поэта зашевелились, подходя ближе. Всем хотелось посмотреть, что спасло великого поэта.

— Вот, дамы и господа, смотрите.

Врач протянул руку, на ладони лежал массивный серебряный образок с ликом Богородицы, в самом центре которого красовалась внушительная вмятина.

— Ой, это же образок, который я Саше образок на именины подарила, — ахнула Наталья, сразу же узнав иконку, которая в их семье передавалась по мужской линии и считалась чудодейственной. Именно поэтому она и подарила ее мужу, решив, что она его когда-то защитит. Выходит, не прогадала. — Божечки…

Иконка пошла по рукам. Ее касались осторожно, одними пальчиками, словно боялись что-то испортить или, не дай Бог, сломать.

— Сейчас, мои хорошие, Александру Сергеевичу нужен покой, покой и еще раз покой, — старичок кивнул в сторону кровати с телом.– На груди большой синяк, через неделю пройдет. Я мазью помазал, вы там рядом теплой водой помойте.

Едва услышав это, слуга Никита Козлов побежал за водой, а через несколько минут уже склонился над телом хозяина с тряпкой.

* * *

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С. Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных.

Миг выстрела — искаженное от ненависти лицо Мицкевича и полуметровый сноп пламени от выстрела — буквально впечатался в его память, и, похоже, теперь будет преследовать его до конца жизни. Вот и сейчас, Александр еще не успел толком проснуться, а перед его глазами уже стояла эта картинка.

— Стой, дурак, не стреляй!

Бормотал Пушкин, пытаясь отмахнуться от ужасного воспоминания. Но без толку! Обезумевший от животной ненависти поляк, тыкавший в него пистолетом, становился все ближе и ближе. К груди поэта тянулся сноп огня, в нос ударил горький запах пороха. Вот-вот пуля, как и в прошлый раз, ударит в его грудь.

— Пшек поганый.

Но удара не было, зато почувствовал, как по груди начало растекаться что-то теплое. Кровь! Теплая кровь! Значит, в брюхо ранили! Снова, опять! Не уйдешь, выходит, от судьбы.

— Сука, чертово племя.

… И тут его вдруг тормошить начали, и совсем рядом стал раздаваться чей-то до боли знакомый голос:

— Саше, Сашенька, я здесь! Я с тобой! Тебе больно? Ему же больно! Что же вы стоите, сделайте что-нибудь! Саша⁈

Александр с трудом разлепил века и после этого некоторое время приходил в себя, пытаясь сообразить, что с ним и где он находится. Только что увиденный кошмар — выстрел, сильный удар, боль и льющаяся по груди боль — казался настолько реальным, что Пушкин никак не мог поверить, что это был всего лишь сон.

— Черт… Вот же…Прямо передо мной стоял… Мицкевич, су… — бормотал поэт, сквозь зубы. До него уже дошло, что он живой и лежит в своей кровати, но кошмар еще не отпускал его. От пережитых эмоций его до сих пор потряхивало. — А кровь? Как же кровь-то? Я же чувствовал, как она по груди течет…

Он дернул головой и увидел своего слугу с тряпкой, с которой текла вода. Вот и ответ: Никитка его обтирал, смывая грязь и пот. Выходит, что не было никакой крови, ему спросонья почудилось.

— Ой, Сашенька! — вскрикнув, тут же бросилась ему на грудь Наталья.

— Ну ты и дал, Саш[А]! — громыхал голос брата Льва, грузная фигура которого мелькала где-то позади всех. — Вечно ты во всякие истории попадаешь!

— Александр Сергеевич, как же мы рады! — в два голоса кричали сестры Натальи — Александра и Екатерина, высовываясь из-за спины сестры и радостно размахивая руками.

— Батюшка, родненький! — хриплым голосом подвывал Никита Козлов, утирая на лице слезы. Трясется, того и гляди в ноги бросится. Бедолага, распереживался за барина, которого еще в пеленках нянчил. — Совсем спужал нас, милостивец.

И сразу же вокруг Пушкина началась та суета, которая всегда царила вокруг выздоравливающего больного в большой и дружной семье: его целовали, обнимали, похлопывали по плечу, заботливо поправляли подушку и подбивали одело, несли ароматный чай с малиной и всякую другую снедь, которой в другое время с лихвой бы хватило и на целое солдатское капральство.

— … Все! Все! Полноте! Как бы мне от