Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

голову и молчит. После уже никто его не заставал за преступлением, но то курицы недосчитаются, то у канарейки в клетке дверь распахнута. Мы держали кроликов, их было много, никто особо не считал, но часто монахи сообщали, что у крольчатника то тут, то там лужица крови. Тела он прятал, не находили… Может, и выбирался за ограду монастыря, ходил хоронить своих жертв в лес. Здесь у нас рядом Национальный парк Эгремон, ограждений нет.

— А вы его наказывали за это?

— Конечно! — просто ответил настоятель. — А как иначе?

— Видно, особо не помогло, — мрачно проронил Эмиль.

— Как вы его наказывали? — поспешила Вера с вопросом, чтобы святой отец не успел узреть в реплике ее шефа издевательской нотки.

— В основном работой… посильной, разумеется.

— А били?

— В рамках дозволенного.

— Вы знали, что антиквар, к которому он поступил, жестоко с ним обращался, но мальчик ни разу никому не пожаловался? — осмелилась спросить Вера.

— Монастырская жизнь делает человека выносливым, повышает сопротивляемость невзгодам. Совершенно не обязательно, если хозяин жестоко с ним обращался, что мы тоже его мучили здесь. Поверьте, это не так. Мелек получил травму в раннем детстве. Это его сделало таким, какой он есть. Вы представились психологом, и, наверное, вам это более очевидно, чем мне. Я лишь недавно стал ознакомляться с разными течениями в психологии, прочитал про психоанализ, про трансактный анализ Эрика Берна. Очень многое для себя открыл, в особенности того, что касается раннего детского возраста. Мелек попал к нам уже поломанным. Но я не был готов принять такого воспитанника, как оказалось. Психика человека таит в себе столько непознанного.

— Удивительно слышать это от священника, — улыбнулась Вера.

— Есть множество путей познания темных сторон души человеческой. И Священное Писание — не единственный. После того, как я прочел в газете об убийствах в Париже, в парке Тюильри, увы, долго сопротивлялся мысли, что преступником мог быть наш Мелек. Не принимал эту мысль ни в какую. Но она преследовала меня годы. Я много раз собирался отправиться в полицию и поговорить с каким-нибудь из следователей, чтобы облегчить душу. Но не ходил. Мне казалось, если я заблуждаюсь все-таки, навлеку на мальчика беду.

— А вы с ним имели связь в эти годы?

— Нет, он никогда больше сюда не являлся, не писал писем и не звонил. Никогда.

— А что стало с землей отца Мелека?

— Он собирался ее отписать монастырю за обучение сына. У нас не было никакого официального договора. Я принял его сына к себе в ученики в качестве жеста доброй воли. И он собирался отблагодарить меня тоже совершенно искренне. Но умер раньше, чем успел написать завещание, поэтому земля должна принадлежать Мелеку. Она в запустении, все кругом поросло кустарником.

— Вы бываете там?

— Только если едем мимо в сторону Эгремона.

— Никогда не замечали признаков того, что кто-то там живет?

Настоятель задумался.

— Нет, это вряд ли. Были бы кусты примяты, пар из трубы бы шел, когда растапливают печь. — Он потер висок, вспоминая. — Нет, ничего такого я не замечал. Думаю, другие — тоже. Если бы заприметили, то пошли бы разговоры. У нас тут любое пустячное событие — как самая громкая сенсация.

— Получается, что Мелек не окончил общеобразовательной школы?

— Дело в том, что у него и документов-то не было. Отец его умер гражданином Алжира. В 1962 году после обретения независимости, согласно Эвианским соглашениям, французской общине в Алжире были гарантированы свобода вероисповедания и имущественные права, а также возможность выбора между французским и алжирским гражданством. То есть отец Мелека мог выбирать — стать либо алжирцем, либо французом… Когда убили жену, он вернулся на родину, занимался оформлением бумаг, собирался получить паспорт, но что-то все время ему мешало. Оформление бумаг Мелека затянулось аж на восемь лет. Андре Массен знал это, принимая на работу нелегального сотрудника. Он сам решал этот вопрос с парижскими властями.

— Видимо, ему было дешевле дать на лапу продажным чиновникам, чем выплачивать нормальное жалованье своему помощнику, — процедил сквозь зубы Эмиль.

— А вы не подскажете нам, как добраться до его дома? — Вера протянула отцу-настоятелю блокнот и карандаш.

И тот, не колеблясь, охотно начертил очень простой, понятный план, даже написал, сколько километров их ожидает.

— Вот здесь дорога петляет, а здесь развилка. Вам направо. Э-э, улица… Сандрьер. Правда, указателя там уже нет, сняли, но вы не ошибетесь. После — два километра прямо. Дом его окружен деревьями, почти лесом, и с одной стороны — полем. Поле тоже принадлежало ему, поэтому оно выглядит сейчас, как заброшенный пустырь.

— Зажиточный был этот Рафаэлли, — хмыкнула Вера. — И что ему дома не сиделось?

— Шестидесятые! Все хотели перемен, — пожал плечами отец Антуан.

Эмиль выгнал свой мотоцикл и завел его раньше, чем Вера успела распрощаться со святым отцом и поблагодарить его за сведения. Она едва успела добежать, запрыгнуть на заднее сиденье и натянуть шлем, как Эмиль тронулся с места.

Глава 20

Исчезнувший

У развилки Эмиль остановился, заглушил мотор и стал загонять свой транспорт в кусты. Кругом дикий лес. Ни указателей, ни бордюров по обочинам. Даже удивительно, что такое возможно в сорока километрах от Парижа. Дорога, по которой предложил идти настоятель, была грунтовой, местами засыпанной прошлогодней листвой, ветками.

— Оставайся здесь. — Он открыл маленький багажник мотоцикла и вынул оттуда такой же пистолет, какой был у Кристофа.

— Нет, — возмутилась Вера. — Я не останусь!

— Кто-то должен присмотреть за мотоциклом.

— Этого я делать точно не собираюсь! — разозлилась она. — Ты чуть нас не угробил, мчась сюда! А теперь бросаешь меня на этом пустыре?

— Я мчался сюда, чтобы успеть до того, как святой отец предупредит Мелека, что мы едем по его душу, — огрызнулся Эмиль, снял магазин, проверил патроны, громко им щелкнул, возвращая назад.

— С чего ты взял, что он его предупредит? — У Веры упал голос.

— Этот человек лгал нам, когда говорил, что в доме никого нет. У него был типичный вид оправдывающегося человека, не привыкшего к обману. Кроме того, он тушевался, сообщая нам его адрес. Он не мог назвать неверный путь, знал, что потом у него из-за этого будут проблемы. Тогда зачем он тер висок, задерживал дыхание, будто не решался говорить? Потому что он прекрасно знает, что в доме отсиживается если не Мелек, так его жена с ребенком.

— Боже, не могла же она там год просидеть! — воскликнула Вера, удивленная тем, что все-таки проморгала ложь в поведении священника.

— Могла, если ее кормили монахи.

— Но… зачем им это делать?