Очередь - Михаил Однобибл

Спокойно жилось на даче. Даже ее снабжение и обслуживание авторитеты не доверяли рядовым стояльцам. Может, оберегали себя от сумбура и нервозности их посещений. Стихию очереди не пускали и в окрестности дачи. Из высоких окон толстостенного терема учетчик не видел посторонних. Только однажды заметил во дворе Немчика. Паренек шел вверх по склону, внимательно глядя под ноги. Учетчик хотел выйти, поздороваться, перекинуться словом с тем, кому был неизменно рад, но авторитеты обступили учетчика и стали отговаривать. Оказалось, Немчик был занят весьма ответственным и срочным делом, водной разведкой. Выяснял, куда исчез ручеек с холма. До сих пор тонюсенькая водяная жилка стекала в бак-накопитель рядом с дачей, из него авторитеты брали воду. Если ключ полностью скрылся в подземном русле и Немчик не найдет нового выхода на поверхность, то гонцам придется носить на себе еще и воду из колонки. А колонка далеко от дачи. Переутомление дополнительными нагрузками неминуемо скажется на качестве основной работы гонцов. Разве можно хрупкого, утонченного Глинчика, способного молниеносно и виртуозно зарисовать любой момент переговоров, навьючивать, как животное, флягой с водой. Но не авторитетам же на это отвлекаться от переговоров!

Учетчик тесно общался с Немчиком еще в подвале, но не знал, что маленький шахматист был также знатоком водяных жил. Природа щедро его одарила. Однако вместе с подавляющим большинством стояльцев он был обречен сгинуть в очереди, стать отсеянным соискателем вакансий. Какая разница, вышлют его на этап или выбросят на крышу! Яркие разносторонние таланты очереди гасли при ничтожных шансах быть востребованными городом.

Читая донесения гонцов об улучшении здоровья Римы (она уже выходила на крыльцо дома погреться на солнышке), видя, как подаренный авторитетами вместительный рюкзак наполняется учетным инструментом, мимоходом замечая в отражениях стекол серванта на даче, что остриженные в болезни волосы отросли, учитывая, наконец, что и одежда теперь была старая, удобная от многолетней носки, учетчик чувствовал близкое расставание с городом, но все еще медлил ставить подпись под письмами служащим. Сначала он хотел исправить текст.

Он знал от Глинчика, что авторитеты достигли на переговорах своих главных целей. Учетчик решил добиться уступок в других вопросах. Пусть у него недостало умения выторговать бригаду батраков (он огорчался этому почему-то гораздо меньше болеющих за него гонцов), пусть ему самому придется уговаривать Риму оставить город, но он не покроет себя позором огульных обвинений. Подвальный секретарь оклеветал учетчика, авторитеты по сути предлагали ответить тем же, уподобиться клеветнику. Рыморь давно отучил учетчика от плоского ребячества, эхом отвечающего на дурака «сам дурак». Как говорил бригадир, вранье на вранье не каркает и воронье, если вслушаться. Поэтому учетчик не мог примириться с упрощенной трактовкой общегородской смуты. Он вписывал вставки на полях и между строк, черкал письмо в упорном поиске взвешенных формулировок. С одной стороны, он пытался усыпить болезненную мнительность авторитетов, их панический страх прогневить кадровиков. С другой стороны, хотел дать понять кадровикам, самоуверенным городским штатникам, что именно они, а не кто иной, стали первопричиной возникших недоразумений и бед.

Влияние служащих проходило красной нитью через всю эту некрасивую историю. Когда 8 апреля подвальному секретарю вернули протокол допроса свидетельских показаний учетчика с уточняющим вопросом, учетчик уже далеко ушел. Секретарь мог положить конец вопросам одной пометкой на документе: «Свидетель выбыл из очереди и покинул город». Этим предотвращались все дальнейшие неприятности. Никто не гнался бы за учетчиком, не тонул бы в реке, сама память об учетчике давно выветрилась бы из города. Но у подвального секретаря не возникло и мысли перечить служащим. Молнии их резолюций наводили ужас на очередь. Движкова губной помадой нарисовала вопрос, что говорило о мимолетном, поверхностном интересе служащей к протоколу. А секретарь увидел в красной помаде сигнал тревоги и не мог сохранять рассудительность. За учетчиком послали погоню. И праздный, мелкий интерес служащих вызвал лавину непредсказуемых событий, в итоге пострадали и сами интересанты.

Крепко попало всем в городе, от высших до низших. В горячке взаимных претензий и преследования выгод на переговорах не было сказано ни слова о белокурой двойняшке, оглоушенной учетчиком на переправе и прибитой ледоходом к дальнему берегу. Учетчик едва о ней вспомнил. Вот как он пропитался духом очерёдной иерархии: кадровик, его малейшая прихоть – всё, а очередник, само его существование – ничто! Все единодушно, трогательно пеклись о перепадах настроения какой-нибудь Движковой, тогда как виноваты были в первую очередь не перед ней, а перед наивными и беззащитными в своей наивности стояльцами. Виновен город, натравивший белокурку на учетчика, виновен учетчик, тяжело ранивший ее на реке. По-человечески учетчик должен был раньше, при первой встрече с двойняшками на спуске к реке, вспомнить, что они вместе работали за городом. Но учетчик с головой окунулся в городские хлопоты, осуетился и не признал в девушке отличного работника и старого товарища. А она могла принять его забывчивость за спесь. Следовало упомянуть белокурку в письме служащим, ведь частично вина за случившееся с ней лежала на них.

Надо было сказать и про Майю. Подвальная очередь томилась в жуткой тесноте, чего служащие с присущим им эгоизмом не замечали. Майя неустанно обшивала страждущих. Рая-архивщица заботилась о том, чтобы наполнить соленьями и вареньями служебную кладовую, и знать не хотела, куда переселится изолятор тяжелобольных. Хозяйку 26 кладовой не интересовали швея и ее подопечные. Рая ревностно охраняла давнюю тайну, не интересную уже никому, кроме нее самой. И когда учетчик нечаянно узнал тайну, служащая без колебаний возложила на швею обязанности тюремщицы. Архивщица не думала, а если думала, не волновалась о том, что учетчик никогда не увидит солнце и уподобится подвальной кротихе, находящей в простом утолении жажды пьянящее блаженство, готовой претворять вино в воду. Судя по тому, что говорила Рая Лукаянова в музее, она до сих пор не отказалась от намерения заживо похоронить учетчика, хотя он не вспоминал ее подэстрадные делишки, не делал из них предмет торга.

От подвалов до крыш город был пронизан тиранией служащих. Очередь безропотно повиновалась и прятала недовольство. Казалось, ее могучая, чуткая стихия примирилась с положением, когда уличники лишены пристанища, подвальщики – солнца, а отринутые соискатели вакансий – надежды, при этом вершители их судеб ограничивались исполнением непыльных кабинетных обязанностей. И чем послушнее очередь, тем свирепее кадровый произвол. Постоянные уступки, может, и взывают к милосердию, но не вызывают его.

Однажды учетчик, раздраженный рабской покорностью очереди и воспоминанием о музейных запасниках, не сдержался и выпалил, что служащие давно упразднили даже суд и следствие. Авторитеты пришли в неистовство, глаза их яростно засверкали. «Откуда тебе это известно?! Кто сказал?!» – закричали на учетчика с разных сторон. Он осекся. Уже выработанное переговорное чутье подсказывало, что нельзя раскрывать авторитетам тайну правовых запасников, зря он заикнулся. Переговоры могли свернуть в совершенно иное русло и уйти от уже достигнутого соглашения о выходе учетчика из города. Известие о запасниках вызовет щекотливые вопросы, они неминуемо приведут разговор к месту обнаружения запасников, к результатам их исследования и попытке поджога, к личности поджигателя Лихвина. Заклятый враг очереди скрывался под личиной музейного работника на верху холма, авторитеты сидели у подножия и ничего не подозревали. Такое открытие произвело бы фурор. Учетчик не был доносчиком, не считал себя вправе вмешиваться в противостояние Лихвина и регулярной очереди хотя бы потому, что мало понимал в этом. Наконец, он был научен горьким опытом 8 апреля: стоило ему в свидетельских показаниях сказать лишнее слово, как оно крючком утянуло его в городские хляби. Поэтому сейчас в ответ на жадный интерес авторитетов, откуда ему известно о бессудности, учетчик сказал, что однажды ночью случайно слышал в очереди такой разговор, но не видел беседующих. Одним словом, молва. На что поджарый старик в железных очках (этого авторитета, несмотря на почтенный возраст, звали Котя) рассудительно, но с ноткой разочарования заметил, что было бы ошибкой на переговорах, опровергших старые слухи, распускать новые.

За дни ожидания, пока на другом краю города выздоровеет его спутница, учетчик в ходе прений и обсуждений измарал исправлениями и вставками все четыре экземпляра письма служащим. Чистописание Глинчика пошло прахом. Невозможно было отправить письма служащим без переписки набело.