Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

идет о «мании», которая принимает значение навязчивой идеи, источника великой тревоги и, похоже, еще и указывает на расстройство личности (с галлюцинациями), то, что сегодня определяют как «мания», то есть нарушение настроения, являющееся частью «биполярного расстройства» и характеризующееся состоянием резкого возбуждения, даже экзальтации. Откуда вопрос «ленивца» «теологу»:

Возможно, те, кого инквизиторы иногда полагают закоренелыми еретиками, не признающими символов веры, страдают от болезни, именуемой манией, но, не зная об этом, инквизиторы немедленно передают их светскому суду, и тот поспешно их сжигает.

И «теолог» отвечает:

Как ты сказал, это может случиться, когда инквизитор нетерпелив <…>. Поэтому следует подвергать сознание испытанию, чтобы знать, от Бога ли его ответы, или же от болезни, или от хитрости демона, или от злобного упорства. При таком испытании время, место, целительные увещевания и благоразумные размышления должны стать делом тех, кто обязан заботиться об этих людях, страшась, чтобы ни одно обстоятельство не было упущено. Ибо здесь речь идет не только о спасении тела, но об опасности, которую навек может навлечь на себя душа.

На гравюре Питера ван дер Хейдена, выполненной в 1565 г. по рисунку Питера Брейгеля Старшего, святой Иаков противостоит магу Гермогену, коего ему скоро удастся обратить в истинную веру. Этот эпизод рассказан в «Золотой легенде» доминиканца Якопо де Ворагине, наиболее распространенной и читаемой книге конца Средневековья (написанной в 1260-е годы); «дьявольские мистификации» (diabolicis praestigiis), с которыми столкнулся святой, на гравюре принимают форму настоящего шабаша.

Нидер приводит пример профессора теологии, одержимого идеей, что он может убить себя своим собственным кинжалом, несмотря на то, что он прекрасно знает, как следует использовать разум… «Подобные люди чаще нуждаются в лекаре телесных недугов, нежели душевных», – заключает Нидер в последней фразе «Муравейника», дающей нам понять, насколько было бы ошибочно рассматривать это сочинение и изменения, произошедшие в первой половине XV века и засвидетельствованные в нем, с точки зрения отхода от рационального сознания.

Заключение ко второй части

Сатана на диване

Известно, что XVIII–XIX века явились определяющими в изменении отношения к случаям женского мистицизма, одержимости демонами и ведовства: их стали объяснять с точки зрения психопатологии и изобретения истерии. Следуя по пути, который привел его к созданию своей теории психоанализа, Зигмунд Фрейд, в 1885–1886 годах учившийся в Сальпетриер (Париж) у знаменитого доктора Жана Мартена Шарко и читавший с большим интересом труды Иоганна Вейера, извлек из подсознательного своих пациенток смутные воспоминания, в которых присутствовал дьявол. Какое-то время он приписывал подобные воспоминания травматическим событиям (сексуальное насилие), случившимся в детстве, прежде чем направить свою мысль на внутрипсихический конфликт. В 1922 году, отталкиваясь от венской рукописи, Фрейд проанализировал случай баварского художника Кристофа Хайцмана, отправившегося в 1677 году в паломничество к чудотворному образу Девы Марии в австрийский город Мариацелль, поскольку был убежден, что девять лет назад заключил договор с дьяволом. И Фрейд объясняет одержимость демоном следующим образом:

Изучая детские неврозы, мы убедились, что в них невооруженным глазом обнаруживаешь многие вещи, которые позднее проявляются только при углубленном исследовании. Мы можем надеяться сделать аналогичные выводы и относительно невротических заболеваний прошлых веков, при условии, что мы готовы распознать их под иными названиями, нежели современные неврозы. Не будем удивляться, если неврозы тех далеких времен предстают перед нами в демонологической оболочке, в то время как неврозы современности, столь мало психологические, перерядившись в болезни тела, принимают ипохондрический характер. Насколько известно, ряд авторов во главе с Шарко различили проявления истерии у людей, изображенных на картинах, где художники того времени старались передать одержимость демонами или экстаз; если бы в свое время на их состояния обратили больше внимания, в истории таких больных наверняка стояло бы: невроз.

<…> Состояние одержимости соответствует нашим неврозам, которые мы объясняем, снова обращаясь к психике. Для нас демонами являются дурные желания, угнетенные, вытекающие из подавленных и вытесненных импульсов. Мы просто устраняем возникшее в Средние века проецирование психических образов во внешний мир; мы предоставляем им возможность зародиться во внутренней жизни больного, где они и обитают.

В приведенном тексте, появившемся на французском языке в 1927 году в Revue française de Phsychanalise, венский доктор объясняет «невротический фантазм» Хайцмана депрессивным состоянием, возникшим после кончины отца. Реакция художника, для которого Сатана занял место отца, могла быть понята только в случае, если вписать ее в историю человечества, потому что «во времена первобытных религий» Бог и дьявол были едины, пока в результате раскола не получились две противоположные фигуры:

Здесь мы имеем дело с хорошо известным психическим процессом распада картины мира, влекущего за собой противопоставление и амбивалентность двух противоположностей, резко между собой контрастирующих. Но эти противоположности в природе первобытного Бога являются отражением амбивалентности, доминирующей в отношениях индивида с его собственным отцом. Если добрый и справедливый Бог является субститутом отца, стоит ли удивляться, что противоположность, вызывающая ненависть, страх и упреки, приводит к созданию Сатаны? Соответственно, отец становится примитивной и индивидуальной моделью как Бога, так и Дьявола. И тогда в религиях остается неизгладимый след того, что отец-прародитель являлся существом безгранично злым, более похожим на Дьявола, нежели на Бога.

И Фрейд подчеркивает, добавляя:

Для набожного христианина прошлых веков вера в Дьявола была столь же необходима, как и вера в Бога. Он нуждался в Дьяволе, чтобы прочнее прилепиться к Богу. Последующая утрата веры по разным причинам коснулась прежде всего личности Дьявола. Если рискнуть рассмотреть историю цивилизации с точки зрения идеи Дьявола как субститута отца, придется посмотреть новым взглядом на ведовские процессы Средневековья.

Надо ли рисковать? Оставим эту тему, ибо она не является предметом настоящего исследования. Особенно когда историк прекрасно знает, что коллективного бессознательного не существует, что оно не является суммой индивидуальных бессознательных и что нельзя транспонировать в изучение общества или социальной группы метод психоанализа – если предположить, что найдутся желающие. При изучении же Великой охоты, не являвшейся историей ни безумцев, ни извращенцев, заключения Фрейда помогают нам не отбрасывать любые размышления о роли психики и ее туманных областей.

Границу между психическими галлюцинациями и мистическими или сверхъестественными видениями – такими, какими они были в христианстве, а также и в других религиях, – провести трудно.

После конфликтов, даже сражений на рубеже XIX и ХХ веков между лагерем диагностики патологий и лагерем божественных свидетельств даже мысль и дискурс теолога могут рассматривать эти явления одновременно как