Вселенная против Алекса Вудса - Гевин Экстенс

Сдавать на права, пока мне не исполнится семнадцать, было нельзя, но это не значило, что я не готовился. Зрение у мистера Питерсона продолжало ухудшаться, и он больше не мог обучать меня вождению, но я уже освоил базовые навыки и наизусть знал рутинные маршруты — до магазина и обратно; парковался я тоже довольно уверенно. Я назубок вызубрил теорию, включая правила дорожного движения. Главной закавыкой оставалось мое психическое здоровье.

Я уже упоминал, что по закону эпилептик может получить права только в том случае, если на протяжении последнего года у него не было ни одного приступа. Понимая, что доктора Эндерби мне не обмануть, я должен быть позаботиться, чтобы моя лодка за месяцы до дня рождения ни разу не дала течь. Это означало необходимость — несмотря на массу срочных дел — строгого соблюдения режима. Я ложился спать не позже половины одиннадцатого и вставал не позже семи, чтобы рано утром успеть заняться медитацией и проделать комплекс упражнений по аутотренингу. Эта тактика сработала. Следование жесткому графику позволило мне продержаться без припадков почти двадцать месяцев. Доктор Эндерби с удовлетворением отметил столь явный прогресс. На очередном полугодовом осмотре накануне моего семнадцатилетия он даже сказал, что в нормальных обстоятельствах предписал бы сокращение дозы карбамазепина, чтобы через полгода-год вообще отменить препарат. Но он понимал, что обстоятельства далеки от нормы и что если я не готов — а я реально не был готов — отказаться от приема лекарств, то нечего с ними экспериментировать. В тот день, когда мне исполнилось семнадцать лет, я сдал теоретическую часть экзамена на получение водительских прав. Спустя неделю, посвятив несколько вечеров интенсивной подготовке в школе вождения, сдал и практику, получив одно-единственное мелкое замечание за то, что замешкался, обгоняя на дороге лошадь. Инструктор заявил, что я прирожденный водитель.

Думаю, каждый сам легко догадается, чем были заполнены мои дни. Я помогал мистеру Питерсону: ездил на почту, наводил в доме порядок, когда у Кристины был выходной, под диктовку писал письма в «Эмнести Интернэшнл». По часу-два в день я читал вслух — в основном те книги, которые мистер Питерсон читал раньше и все собирался перечитать, но откладывал. Он говорил, что новые книги ему неинтересны и он предпочитает те, которые, по его мнению, я просто обязан прочитать. За «Уловкой-22» последовала «Над кукушкиным гнездом», затем — «Молитва об Оуэне Мини». Мистеру Питерсону особенно нравились такие вот книги, написанные в жанре трагикомедии. И он не ошибся, предположив, что мне они тоже понравятся. Избавившись от комплекса плохого чтеца, я начал получать от чтения вслух искреннее удовольствие и не замечал, как бежит время. Другим моим излюбленным занятием стал уход за плантацией конопли. Но этого в одном абзаце, пожалуй, не опишешь. Так что позволю себе рассказать поподробнее.

Начну с самого главного. Когда мистер Питерсон попал в больницу, мое отношение к нему кардинально изменилось. Не хочу быть превратно понятым: я вовсе не фанат веществ, нарушающих биохимию нервной системы. Я не понимаю, зачем глотать, вдыхать, вкалывать или любым иным способом вводить в себя какой-либо препарат, если его безвредность не доказана тройным слепым методом. Зачем так с собой обращаться? Но многим это нравится. И не только это. Люди занимаются опасными видами спорта — боксом, бейс-джампингом, серфингом. Решительно их не понимаю. Вместе с тем это еще не повод убеждать их прекратить. Хотя бокс, если честно, я бы запретил.

Практически одновременно с тем, как ко мне пришло осознание того, что мистер Питерсон имеет полное право покончить с собой, когда ему будет угодно, меня посетила и другая мысль: нельзя указывать людям, что им делать или не делать со своим телом и мозгом. Меня перестало шокировать, что мистер Питерсон любит в одиночестве, находясь в своем собственном доме, выкурить косячок. Кому от этого плохо? Тогда как на него, по его же словам, трава производила гораздо более благотворное воздействие, чем все прописанные врачами лекарства. Насколько объективно подобное суждение, проверить довольно трудно, но дело не в том. Мистер Питерсон имел право на выбор. И если он говорил, что с марихуаной его жизнь становится лучше, то я считал своим долгом его поддержать. И, ясное дело, очень скоро эта поддержка обрела вполне предметные формы.

Вскоре после выписки мистера Питерсона выяснилось, что он больше не может подниматься по узкой шаткой лестнице на чердак. Домой он вернулся в конце ноября, а в последний раз был на чердаке в конце августа, собирая урожай — как он думал, тоже последний. Новых посадок он не делал. Отключил натриевые лампы, аккуратно составил в угол большие четырехгаллоновые горшки, подмел пол и запер чердак на ключ. Но теперь, когда он решил пожить еще, проблема выращивания травы встала перед ним во весь рост.

Как я уже сказал, подниматься по лестнице мистер Питерсон больше не мог, но и перенести лабораторию вниз было нереально. Мистер Питерсон оборудовал свой чердак практически профессионально. За тридцать лет он оснастил его самой лучшей, самой продвинутой техникой. Тысячеваттные натриевые лампы высокого давления наподобие тех, что устанавливают над столами для бильярда, крепились на подвижных кронштейнах, с помощью системы шкивов позволяющих поднимать и опускать их в зависимости от высоты растений. Здесь имелись и влагопоглотитель, и мощная вытяжка для циркуляции воздуха, благодаря которым листья оставались сухими и упругими. Я уж не говорю про высокоточные термостаты и систему регуляции освещения для контроля над ростом и циклом размножения. Допустим, мы нашли бы, куда перенести все это добро, но проблема заключалась в том, что в скором времени в силу ухудшения здоровья мистер Питерсон не смог бы больше заниматься даже самыми простыми операциями — поливом и пересадкой растений. Очевидно, что уход за плантацией пришлось бы поручить кому-то другому. И этим другим стал я. Мы рассудили, что, несмотря на хорошие отношения, сложившиеся у мистера Питерсона с Кристиной, вряд ли разумно просить ее время от времени сбегать на чердак полить посадки конопли. Кроме того, как легко догадаться, выращивание конопли отличается от ухода за обычными домашними растениями. Это удивительно сложная работа.

Мистер Питерсон продиктовал мне инструкцию. Набранная двенадцатым кеглем через один интервал она заняла четырнадцать страниц и содержала подробное описание всех стадий производственного процесса от проращивания семян до сушки, измельчения и хранения. Идея составления этого руководства (наверное, сейчас оно в полиции, в моем деле) принадлежала мне. Мистер Питерсон, отдавший культуре конопли тридцать лет, смотрел на ее возделывание как на искусство, но я понимал, что мне его высот не достичь. Я предпочитал растить траву по науке. И эта наука меня захватила.