Вселенная против Алекса Вудса - Гевин Экстенс

Я весь обратился в слух.

— Я хочу сказать, что чаще всего ты меня прям выбешиваешь. Ну, невозможно врубиться, что у тебя в башке творится. Но все равно… Когда на тебя наезжают, я не могу просто взять и отвернуться. Сечешь?

До меня не сразу дошло, что это был комплимент, хотя главное я понял: Элли искренне желала мне добра. Я не мог не ответить ей тем же, но пока я размышлял, ей надоело ждать и она отвернулась к телевизору. Наконец я произнес:

— Элли?

— Чего?

— Клевая у тебя челка.

Ничего лучше я не придумал.

В тот вечер я взял лист бумаги и изложил все факты.

1. Мистер Питерсон не хочет умирать прямо сейчас.

2. Он уверен, что настанет время, когда он этого захочет.

3. Когда это время настанет, он будет физически неспособен реализовать свое желание.

4. Он пытался покончить с собой, пока это было в его силах; если его выпишут из больницы, он повторит попытку.

5. Никакой депрессии у него нет. Он в ясном уме.

6. В предсмертной записке мистер Питерсон специально подчеркнул, что хочет умереть спокойно и с достоинством. Я думаю, все хотят того же.

7. Он на собственном опыте убедился, что это не так просто. Суицид приносит не покой, а неприятности. Слишком это ненадежное и грязное дело.

Я подумал немного и добавил восьмой факт:

8. Он хочет сохранить за собой право выбора.

Подумав еще, я зачеркнул восьмой пункт и написал:

8. Он имеет право на выбор.

Это был второй в моей жизни текст, написание которого далось мне с таким трудом.

Прошло три или четыре дня, прежде чем я обсудил список «фактов» с мистером Питерсоном. Я понимал, что должен все обдумать и сто раз взвесить, избавившись от последних сомнений. Излагая свои аргументы, я должен сам верить в них, иначе в них не будет никакой убедительности.

Я подгадал момент, когда в отделении установилась тишина и мы с мистером Питерсоном могли спокойно поговорить. Голос я понизил почти до шепота, кататоник с Графом Толстым нас не слышали.

Я предупредил мистера Питерсона, что намерен сообщить ему нечто важное, и попросил, если я начну нести что-то не то, меня остановить. Затем я перечислил пункты своего списка с первого по седьмой — в том же порядке, что привел выше, только «он» заменил на «вы». Надо сказать, моя подготовка не прошла даром: я не запинался, не экал и не мекал. Я понимал, что эмоции мне не только не помогут, но и помешают. Мистер Питерсон должен убедиться: все, о чем я говорю, мною тщательно обдумано и взвешено. Он ни разу меня не перебил. Я знал, когда он заговорит: после того, как я озвучу пункт восемь. «Вы имеете право на выбор». В заключение я сказал:

— Какой бы выбор вы ни сделали, я его поддержу. Когда — и если — вы захотите умереть, я помогу вам в этом.

Не хочу, чтобы кто-то плохо подумал про мистера Питерсона. Он честно пытался отмахнуться от моей идеи, которая привела его в неподдельный ужас. Но в этой борьбе у него не было шансов. От фактов не спрячешься, и с ними не поспоришь. Он нуждался в моей помощи. На все его доводы против у меня был готов ответ. Он добрых десять минут возражал мне: дескать, я неправильно его понял, и вообще это полная чепуха, и в голове у меня кавардак, и прочее в том же духе.

Я дождался, когда он выдохнется, и сказал:

— Мне кажется, я дал вам ясно понять, что все обдумал. У меня на это ушло несколько дней. Если хотя бы один из перечисленных мной фактов не соответствует действительности, скажите, какой. Повторить их вам?

— К черту факты, — заявил мистер Питерсон. Разве в них дело? Дело в том, что я не могу принять твою помощь.

Я секунду помедлил, убедился, что он меня слушает, и сказал:

— А это не вам решать. Вы настаиваете на том, что имеете право выбирать свою судьбу. Я уважаю ваше решение. Поддерживаю его на все сто процентов. Но такое же право есть и у меня. Я уверен, что поступаю правильно — так, как мне подсказывает совесть. И вы не можете меня оттолкнуть. Если вы относитесь ко мне с уважением, признайте за мной право выбора.

Не знаю, как долго мы просидели в тишине — две минуты или пять. Пару раз мистер Питерсон вроде бы порывался заговорить, но сам себе прикусывал язык. Мне добавить к сказанному было нечего. Но чем дольше тянулось молчание, тем вернее я чувствовал, что правота на моей стороне.

В конце концов мистер Питерсон велел мне идти домой и сказал, что ему надо подумать. Но я уже понял, что моя взяла. У него в глазах стояли слезы. Ни до, ни после я никогда не видел, чтобы он плакал.

На следующий день мы обо всем договорились. Мистер Питерсон еще раз спросил, понимаю ли я, во что ввязываюсь; я подтвердил, что да, прекрасно понимаю.

— Учти, я не передумаю, — сказал он. — Настанет день, когда я захочу со всем этим покончить.

— Знаю, — ответил я. — Я постараюсь, чтобы этот день настал как можно позже.

— А ты сознаешь, что я буду полностью от тебя зависеть?

— Мне кажется, это неудачная формулировка.

— Но это так и есть, и в этом вопросе у нас должна быть полная ясность. Иначе все отменяется.

— Хорошо, я все сознаю, — ответил я. Эти слова знаменовали точку невозврата. Пакт был заключен.

Глава 19

Предприятие «Каннабис»

Поначалу все реагировали на случившееся примерно как на автомобильную аварию: нездоровое любопытство мешалось с оцепенением. Впрочем, большинству было ясно, что произошло что-то нехорошее, хотя точно сказать, что именно, никто не мог. И чтобы разобраться в его обстоятельствах и мотивах и указать пальцем на виновного, следовало хорошенько покопаться в «обломках».

С точки зрения британского законодательства было совершено сразу несколько преступлений. Это установили сразу. Но кто жертва, а кто преступник, оставалось загадкой, и над ее разрешением на протяжении многих недель бились все крупные газеты и телеканалы страны. Уже после моего ареста в Дувре официальная версия менялась неоднократно.

Поначалу большинство комментаторов дружно объявили преступником мистера Питерсона. Оснований для подобного умозаключения имелось немало. Во-первых, он был мертв, а это не лучшая позиция для самозащиты. Во-вторых, у него не было родственников, которые выступили бы с гневной отповедью журналистам. В-третьих, он был американец.

В-четвертых, — главный аргумент — он был в отличие от меня взрослым зрелым человеком. Даже те, кто считал, что он имел полное право покончить с собой, не желали мириться с тем, что он вовлек в свою затею меня.

Все подчеркивали, что я несовершеннолетний, следовательно, не могу нести моральной ответственности за подобного рода решения, в чем меня обвинили на первых же допросах в полиции. По-моему, только один или два журналиста обратили внимание на то, что до совершеннолетия мне не хватало всего нескольких месяцев. Но их никто не слушал. В глазах общественности я представал едва ли не ребенком, нуждающимся в защите. Полицейские характеризовали меня как «умного, но чрезвычайно наивного юношу с вероятными психическими отклонениями». Я рос без отца, ни с кем из ровесников не дружил и воспитывался матерью с сомнительными моральными и профессиональными качествами. Этого было более чем достаточно, чтобы причислить меня к лицам с «неустойчивой психикой». То, что я сам вел машину до Цюриха, почему-то никого не смущало. В общем, на меня смотрели как на жертву — если не похищения в общепринятом смысле слова, то умелой манипуляции.