Вселенная против Алекса Вудса - Гевин Экстенс

Комната-пенал превратилась в своего рода гардеробную, хотя с учетом габаритов это наименование следовало считать преувеличением. Назвать ее чуланом для обуви было бы куда ближе к истине.

— А я жил там целый год, — признался я, когда мы уселись в гостиной в окружении пустых упаковок от компакт-дисков и немытых чашек.

— Где? — не поняла Элли.

— В комнате-пенале. — Я кивнул на дверь гардеробной.

— В шкафу, что ли?

— Там раньше был кабинет, — объяснил я. — А потом, когда мы с мамой тут жили, я устроил себе в нем спальню.

— Вудс, жесть! Это же реально шкаф!

— Ну, мне было всего одиннадцать лет, так что я помещался. Маме эта идея не нравилась, но выбирать не приходилось. В школу я тогда не ходил и безвылазно сидел дома. Из-за припадков.

— Н-да. Житуха у тебя — хоть кино снимай. Не хочешь написать биографию? На бестселлер потянет.

— Автобиографию, — уточнил я.

— Чего?..

— Можно написать биографию кого-то другого. А когда пишешь про свою жизнь, это автобиография.

— Ну ты зануда. Тебе чего-нибудь плеснуть?

— У тебя есть диетическая кола?

— Есть какая-то в холодильнике, не знаю, диетическая или нет. А тебе не все равно?

— Она с сахаром?

— Естественно.

— Тогда не надо. Я схожу вниз за диетической. От колы с сахаром я дурею.

— Куда уж больше-то?

Я не нашелся с ответом и молча отправился в кладовку на первом этаже за колой без сахара.

Когда я вернулся, Элли по-прежнему сидела в футболке и спальных шортах, но успела расчистить место на столе и выключила звук у телевизора, по которому шло дурацкое музыкальное шоу: женщины извивались, а мужики хватали себя за яйца или принимали позы каратистов. Элли на них не смотрела. Насколько я успел ее узнать, ей не могло нравиться представление, рассчитанное на орангутангов. Просто она была из тех, кому нужно, чтобы телевизор работал постоянно, а что там показывают, без разницы. Наверное, поэтому она выключила только звук, оставив картинку. Телевизор, хоть и онемевший, отвлекал меня не меньше отовсюду лезущих в глаза лифчиков, и завести разговор, ради которого я пришел, оказалось труднее, чем я думал. Пришлось тянуть время, болтая ни о чем.

— А ты знаешь, — начал я, — что в двухлитровой бутылке колы семьдесят пять ложек сахара?

Элли посмотрела на меня так, словно я только что признался, что у меня на ногах перепонки.

— Представляешь, — уточнил я, — столько же, сколько в шоколадном торте диаметром восемь дюймов!

— Гениально, Вудс. Как же я раньше жила и не знала?

— Я просто поддерживаю беседу, — объяснил я.

— Фигово у тебя получается, — хмыкнула Элли. — Ладно, брось. Как там твой друг? Все психует?

Иногда Элли удивляла меня своей проницательностью.

Минут десять я рассказывал, что мистер Питерсон не «психует» в обычном смысле слова, просто у него суицидальное настроение, поэтому его отправили в психушку под усиленный надзор и не выпустят, пока он не передумает накладывать на себя руки.

— Так, может, это к лучшему, что отправили? — спросила Элли. — Тебе за него спокойнее?

— Не уверен. То есть сейчас да, а дальше нет.

— За ним там все-таки ухаживают.

— Он так не считает.

Элли пожала плечами.

— А ты?

— Сам не знаю, — признался я. — Что-то я запутался. Иногда возникает такое чувство, вот-вот ухватишь самое главное, а потом понимаешь — нет, ничего не ясно. Одно могу сказать… Сегодня я ко многому отношусь не так, как неделю назад. Все гораздо сложнее, чем казалось сначала…

Я прервался, собираясь с мыслями.

— Элли, — после паузы сказал я. — Я никому про это не говорил… Ты помнишь историю с метеоритом, после которой я две недели провалялся в коме?

Я ждал, что она что-нибудь скажет, но она только молча кивнула и закурила сигарету.

— Я, конечно, рад, что очнулся. Но иногда… Я вот думаю: а что если бы я так и не очнулся? Ничего ведь не изменилось бы. Понимаешь?

— Не понимаю, — призналась Элли.

Я снова ненадолго замолчал.

— Ну, смотри, — продолжил я. — Пока я был в коме, со мной не происходило ничего плохого. То есть со мной вообще ничего не происходило. Мне ничего не снилось. Я не ощущал, что я в темноте. Я даже времени не ощущал. В каком-то смысле тех двух недель в моей жизни вообще не существует. Их не было. И, я думаю, со смертью все обстоит точно так же. Смерть — это не «ничто», не пустота. Для человека, который умер, смерти нет. Теперь понимаешь?

Элли выпустила длинную струйку дыма и сказала:

— Ну, раз помер, так помер. Это ты хочешь сказать? Хотя, если честно, могли бы в воскресенье о чем-нибудь другом поговорить…

— Все верно. Если ты умер, значит, умер. Я так считаю, и мистер Питерсон тоже так считает. Но смотри дальше: если это правда, то почему мысль о смерти вгоняет нас в депрессию? Ведь в смерти нет ничего ужасного. То есть с точки зрения эволюции страх смерти объясним — работает инстинкт самосохранения, но с точки зрения логики…

— О господи, Вудс! Ты что, ко мне с утра пораньше завалился, чтобы впаривать про страх смерти? Слушай, сделай милость, прекрати выносить мне мозг! Говори прямым текстом, что ты имеешь в виду.

— Ну хорошо. В смерти нет ничего страшного. Страшна не смерть, а умирание.

Элли почесала в затылке.

— Ладно, скажу по-другому. В последнее время я постоянно думаю, что мистер Питерсон должен умереть, но только сейчас вдруг понял… Короче, все не так. Дело не в том, что кто-то умрет. Главное — как он умрет.

Элли вопросительно подняла брови.

— Я не хочу, чтобы мистер Питерсон умер плохой смертью, — наконец вывел я.

— В смысле не хочешь, чтобы он умер в психушке?

— И это тоже. Мы не знаем, сколько ему осталось. Может, еще несколько лет. Но какой смысл жить, если все это время проведешь в больнице?

Элли молчала. Я уставился на задернутые шторы, но тут же спохватился, что она может подумать, будто я разглядываю развешенные на батарее лифчики, и перевел взгляд на Элли.

— Он сказал, что ты к нему заходила. Ну, когда меня возила. Помнишь, я еще ждал тебя в машине? Говорил, ты на него наорала.

— Было дело… Слушай, я понимаю: он твой друг и все такое… Тем более он умирает… Но я прямо не сдержалась. Потому что — ну какого хрена?..

— Да я понимаю. Я хотел сказать тебе спасибо. По-моему, ты ему помогла.

Элли не то чтобы побледнела — румяной она не бывала никогда, — но отвела взгляд и принялась как-то нервно поигрывать с зажигалкой. Мне показалось, сиди я к ней поближе, не исключено, что схлопотал бы по уху.

— Короче, Вудс, — наконец сказала она. — С тех пор, как я работаю у Ровены, ты… Ты мне стал вроде как брат. Тот еще братик, если честно, но тут уж ничего не поделаешь. Родственников не выбирают.