Вселенная против Алекса Вудса - Гевин Экстенс

— Но вы хотели покончить с собой, — напомнил я.

— Вот! И он то же сказал. Можно подумать, депрессия — единственная причина свести счеты с жизнью. Никто не желает понять, что это решение принимает здравомыслящий человек, попавший в безвыходное положение.

— Ну, он все-таки специалист.

— Тоже мне, специалист! Слышал бы ты, какие идиотские вопросы он мне задавал. «Испытываете ли вы чувство безнадежности и беспомощности? Видится ли вам будущее в мрачном свете?» Как будто он не читал мою историю болезни!

— Мне кажется, вы преувеличиваете.

— А ты посиди, дождись обхода, увидишь этого «специалиста» собственными глазами.

— А вы не против, если я еще побуду?

— Сиди, чего уж там! Потом все с ним обсудите и решите за моей спиной, что для меня лучше, а что хуже.

Я промолчал, но взгляда не отвел. Мне показалось или мистер Питерсон слегка покраснел?

— Эта девица ко мне еще раз заходила.

— Какая девица?

— Не валяй дурака. Та самая! Патлатая.

Я не сразу понял, что он имеет в виду челку Элли.

— Вы ушли, а она вернулась. Вы с ней… того?

— Нет, конечно!

— А чего сразу «нет»? По-моему, ты ей нравишься.

— Вряд ли. Ей всякие придурки нравятся. И чтоб постарше.

— Это пройдет.

— Может, не будем о ней?

— Да ради бога. Просто если ты ей не нравишься, с чего ей было сюда врываться и орать, как я посмел тебя обидеть?

— У Элли характер такой. Она на всех орет.

— Фурия, чистая фурия. Обозвала меня старым засранцем.

— Это на нее похоже, — усмехнулся я. — Она не особенно следит за языком.

— Вообще-то она права, — сказал мистер Питерсон. — Я и правда вел себя как засранец.

— Ну…

— Извини.

Я пожал плечами.

— Только я должен уточнить, за что извиняюсь.

— За что же?

— За то, что тебе пришлось из-за меня пережить. Я понимаю, что тебе было тяжело. Но извиняться за свой поступок я не собираюсь. Я ни о чем не жалею. Заруби себе на носу: я сделал то, что хотел сделать. Другой вопрос, что все пошло наперекос. Кто ж знал, что ты вернешься? Вот об этом я жалею. О том, что ты вернулся.

— Ничего себе извинение, — сказал я. — А вам известно, что все могло пойти наперекосяк, даже если бы я не вернулся? Умереть от такой кучи таблеток можно, конечно, а можно просто травануться и остаться в живых. И зачем вы взяли кодеин?

— Я выбирал самые сильные обезболивающие. Думал, лошадиная доза меня точно прикончит.

— Как раз от передозировки кодеина умереть практически невозможно. Особенно если вы раньше его принимали и организм успел адаптироваться.

— Вот не знал.

— Еще бы! Так что я не виноват, что вас сюда упекли. Вы сами все плохо спланировали.

— Ладно, ладно. В следующий раз учту.

Повисла тяжелая пауза. Я швырнул «Вариации Гольдберга» на тумбочку и вышел проветриться.

Психиатр доктор Бедфорд оказался грузным мужчиной с длинными, как у пианиста, пальцами и удивительно ласковым голосом. Позже мистер Питерсон объяснил мне, что для психиатров это обычное дело: им специально «ставят голос» для общения с пациентами. Но я ему не поверил.

— Как самочувствие? — спросил доктор Бедфорд.

— Прекрасное самочувствие, — ответил мистер Питерсон.

— Я прошу вас отвечать на мои вопросы по возможности честно.

— Ну, если честно, то мне здесь осточертело, и я мечтаю с этим покончить, — ответил мистер Питерсон.

Я не понял, имеет ли он в виду больницу или жизнь в целом. Но доктор Бедфорд оптимистично сделал ставку на первый вариант.

— Прямо сейчас это вряд ли возможно, — промурлыкал он. — Поэтому я рекомендую вам пока не думать об этом, а сосредоточиться на дне сегодняшнем. Как только вы окончательно поправитесь, мы вас немедленно выпишем.

— Поправлюсь? — повысив голос, спросил мистер Питерсон. — Доктор, вы читали мою историю болезни?

— Читал, — спокойно кивнул доктор Бедфорд.

— Меня ждет слепота. Ноги откажут. Я даже на горшок не смогу ходить без посторонней помощи! Потом перестану разговаривать, потом — глотать. И скорее всего сдохну, подавившись собственной блевотой!..

— Я понимаю ваше отчаяние.

— Если бы вы понимали, мы бы с вами здесь не разговаривали! Я никогда не поправлюсь!

— В подобном состоянии вы и не можете думать иначе, — сказал доктор Бедфорд. — Но это не значит, что…

— Алекс! — мистер Питерсон повернулся ко мне, трясясь от ярости. — Поскольку мистер Бедфорд, кажется, считает меня умственно отсталым, будь так любезен, скажи ему как свидетель, что я трезвомыслящий человек и все знаю о своих перспективах.

Я покраснел до корней волос.

— Я думаю, доктор Бедфорд сам все понимает…

Мистер Питерсон глухо зарычал.

— Никто не считает вас умственно отсталым, — продолжал доктор Бедфорд. — Вас поместили сюда вовсе не поэтому. Я уже объяснял: здесь находятся пациенты, которые могут причинить вред себе или окружающим.

— В том-то и дело, что это разные вещи! Никто не может мне запретить причинять вред себе.

— Но вы связаны с другими людьми, желаете вы того или нет. Вы не можете причинить вред себе, не задев их чувств.

Доктор посмотрел в мою сторону. Я стал пунцовым. А мистера Питерсона прорвало.

— Охренительно! — воскликнул он. — Шантаж благом окружающих! Думаете, я обязан жить ради блага других? Растягивать собственные мучения и заставлять других страдать вместе со мной? И вы утверждаете, что это благо?!..

Доктор Бедфорд помолчал выверенные пять секунд.

— Пожалуй, я зайду к вам попозже. А вы пока отдохните.

И ушел. Еще несколько секунд мы оба напряженно молчали. Потом мистер Питерсон сказал:

— Ладно, раз ты еще здесь, скажи мне. Вот ты его видел. Что думаешь?

В голове у меня был сумбур. Слишком много нервных окончаний пришло в возбуждение. Я пытался сформулировать связную фразу, но мысли разбегались. Наконец я выдавил из себя:

— Не думаю, что они скоро вас отпустят.

Мистер Питерсон посмотрел на меня исподлобья. Я ждал, что он опять начнет возмущаться, но он лишь мрачно кивнул. У него тоже не было сил спорить.

Глава 18

Пакт

«Йоссариан лежал в госпитале с болями в печени. Подозрение падало на желтуху. Однако для настоящей желтухи чего-то не хватало, и это ставило врачей в тупик. Будь это желтуха, они могли бы начать лечение. Но болезни не хватало самой малости, чтобы стать настоящей полноценной желтухой, и это все время смущало врачей…»

Я прервался.

— А при желтухе действительно желтеют?