Позывные дальних глубин - Юрий Баранов

Непрядов тотчас бросился в кабинет комбрига. Тот внимательно выслушал Егора, вник в положение его дел и дал «добро» на поездку в Ленинград.

Не сразу Непрядов решился сказать Стёпке, что случилось с его матерью. Егор помрачнел, стал неразговорчивым, и это сыну не нравилось. Думал, что у отца какие-то неприятности по службе, о которых посторонним не положено знать. Стёпка был всё же достаточно воспитанным и никогда не лез с расспросами к старшим, если они сами того не желали. Жалея отца, мальчишка тоже погрустнел и притих.

Они молчали всю дорогу, пока реактивный лайнер нёс их на своих крыльях с Северов к городу на Неве. Мысли, одна ужаснее другой, всё время роились в голове Егора. Невольно думалось, что в случившемся конечно же порядком виноват Стёпка, так легкомысленно сбежавший из дома. Катя, вероятно, разволновалась, перенервничала из-за этого сорванца и уже не могла не утратить привычной собранности и остроты реакции. А кроме того, ей ведь уже не семнадцать лет, когда всё нипочем. Отчего-то вдруг вспомнилась её давняя девичья мечта. Тогда она призналась ему: «Ведь так хочется иногда отстегнуть лонжу и почувствовать себя под куполом в свободном полёте. Быть свободной как птица…» Егор грустно улыбнулся: «Вот и долеталась, птица ты моя небесная…» И оттого даже чувство неприязни, какого-то отторжения к Стёпке мимолетно шевельнулось в Егоровой душе. Но уже в следующее мгновенье он этого устыдился, подумав резонно: «Пацан ведь ещё. Ну, что с него возьмешь?..»

Но больше всего Егор конечно же винил самого себя. Полагал, надо бы не Чижевского просить, а лично самому добиться, чтобы позвонить в Ленинград, пускай даже по строго служебной оперативной связи. Ведь могли же для него хотя бы раз в штабе сделать исключение. Возможно, и удалось бы как-то опередить «роковую мечту», вовремя успокоить Катю, что сынишка их нашёлся, что он жив и здоров. Может, и не случилось бы тогда никакой беды.

Только перед самым заходом на посадку Егор все же нашёл в себе достаточно силы и рассказал сыну, какая у них в доме приключилась беда. Решил, что всё равно этого не утаишь.

Степка очень перепугался за мать. Сказал, что хочет поскорее увидеть её и попросить прощения. Он ведь не глупый был, всё понимал и оттого переживал не меньше своего отца.

Самолёт приземлился в Пулковском аэропорту точно по расписанию. Отец с сыном сели в такси и поехали домой, на Адмиралтейскую набережную. Через час они уже входили в знакомый подъезд, направляясь к старинному, медлительному как галапагосская черепаха лифту. Стёпка бойко шагал впереди отца, но у самой двери их квартиры отчего-то вдруг оробел, начал прятаться за отца.

— Ты это что, Степан Егорыч? — удивился Непрядов.

— Ключи потерял, — с тягостным вздохом повинился сын.

— Понятно, — сказал Егор. — Теперь боишься, что от бабки влетит? — и нажал на кнопку звонка.

Стало слышно, как в прихожей зашаркали шлёпанцами, щёлкнул выключатель.

Егор подтолкнул упиравшегося сынишку вперёд.

Светлана Игоревна встретила их печальным, строгим взглядом. Всегда горделивая, осанистая, эффектная, — теперь она выглядела постаревшей и подурневшей. В её глазах уже не ощущалось прежней твёрдости и властной силы. Это была подавленная несчастьем женщина, сильно переживавшая за свою больную дочь.

— Что же ты наделал, дурашка? — спросила она оробевшего внука совсем не строго, а скорее с обидой и болью, со слезами в голосе. — Ну, скажи, Бога ради, чем тебе дома было плохо? Что я, наконец, дура старая, сделала не так?

Стёпка молчал, опустив голову и страдальчески теребя дарёные отцовы рукавицы. Его по-матерински большие, испуганные как у совёнка глаза понемногу набухали влагой. Бабка порывисто притянула внука к себе, и так они стояли какое-то время без движения на пороге квартиры, как бы позабыв про вздыхавшего рядом Непрядова.

— Да ты проходи, раздевайся, Егор. И не обращай на нас внимания, — сказала, наконец, бабка, не выпуская из своих цепких рук внука, словно он мог вырваться и снова куда-то от неё убежать.

— Что с Катей? — спросил Егор, как только Светлана Игоревна утешилась вновь обретённым внуком.

И тёща, глотая опять появившиеся слёзы, принялась рассказывать про беду своей дочери. Диагноз был неутешительным и даже зловещим. В результате падения с большой высоты у неё оказался поврежденным позвоночник. А это значило, что она могла на всю жизнь оказаться прикованной к постели. В лучшем случае могла бы передвигаться в инвалидной коляске или на костылях.

Непрядов тотчас хотел было отправиться к жене, но Светлана Игоревна убедила потерпеть до завтра, поскольку был уже достаточно поздний час, и в клинику Егора всё равно бы не пустили. Поэтому условились навестить Катю утром.

Всю ночь Егор не смыкал глаз. Тёща постелила ему на софе в Катиной комнате, но он так и не прилёг. Ходил из угла в угол опустошённый и мрачный, терзаемый мучительно тяжкими мыслями о жене.

В дверь к нему посреди ночи по-свойски постучал Виктор Макарович. Был он в просторном полосатом халате, в тапочках на босу ногу, а в руках — бутылка коньяку и две рюмки.

— Не возражаешь, Егор? — спросил. — А то мне тоже что-то не спится.

Егор не возражал. Они выпили по паре рюмок, закусили ломтиками лимона, только разговор не клеился. Мысли Егора блуждали где-то совсем далеко, и он почти не вникал в смысл того, что ему говорил Катин отчим. Вздохнув, Виктор Макарович сочувственно потрепал Егора по плечу и отправился досыпать остаток ночи.

На журнальном столике, за которым они сидели, осталась недопитая бутылка коньяку. Но Егор к ней больше не притронулся. Не тот случай, душа не принимала, к тому же пить в одиночку он не умел.

Снова Егор начал мерить комнату шагами, коротая ночь. Так случалось делать ещё в курсантскую пору, когда он в это время заступал дневальным или в караул. Порой блуждающий взгляд его останавливался на каких-нибудь Катиных вещах, и тогда сердце начинало особенно невыносимо и тоскливо ныть. Ведь любая мелочь напоминала здесь о ней. На трюмо перед зеркалом он видел губную помаду, крем, духи, которых постоянно касалась Катина рука. Он открывал шкаф, а оттуда выглядывали ее блузки, платья, совсем ещё недавно облачавшие её изящную фигурку. Даже подушка, небрежно брошенная на софу, хранила неповторимый аромат её дыхания, которым бредил он в дальних морях.

Распахнув высокую застеклённую дверь, Егор вышел на балкон. Мгновенно его обдало сырым, промозглым ветром. Казалось, будто ночная Нева разверзлась у самых его ног. Она медленно, змеино пошевеливалась в свечении редких огней, напоминая какое-то гигантское чудище, зажатое в облицовочном граните берегов. Чернели взметнувшиеся ввысь крылья разведённого моста. Под ним медленно проходил буксир, толкавший впереди себя тупым форштевнем длинную баржу. А на небе ни луны, ни звёздочки — сплошной и непроглядный мрак, сродни тому, который обволакивал истомившуюся егорову душу Егора.