Позывные дальних глубин - Юрий Баранов

— Знает. Не может не знать, в чём тут загвоздка. Но Струмкин тоже человек и понимает, что своей комбриговской плетью начповского обуха не перешибёшь. Потом, ему ведь тоже хочется стать адмиралом, как им стал его предшественник Христофор Петрович Дубко. А что-то «недопонимать», или того хуже — ругаться с политорганами, значит на самом себе крест поставить. Подозреваю, что Собенин просто не во время и не к месту вылез со своей «инициативой», чтобы взгреть Егора. Только ничего уж теперь не поделаешь — эти замполитовские головешки, которые он подбросил, долго будут вонять и чадить, пока сами по себе не испепелятся. У нас ведь всё так, а не иначе получается.

— Да я слышать уже про этого паскудного «попа» не хочу! — продолжал злиться Кузьма. — От него и пользы-то на лодке, как от дерьма в фановой системе. Никак вот не возьму в толк, почему все пакости Собенина принимают за чистую правду, ни в чём при этом не усомнившись?

— Да потому, что его полуправда выглядит более убедительно, чем наша правда, — невозмутимо пояснил Вадим, хрупая солёным огурцом. — И потом, это кому-то нужно. Всё у нас не так: говорим, как того хотят от нас, думаем, как в голову взбредёт, а делаем, как сами того не желая.

— А ведь ничего особенного у нас в бригаде не происходит, — вмешался Егор. — Это всего лишь зеркальное отражение того, что творится во всей стране. Что-то поломалось в её механизме — вот в чём штука.

— Это теперь называется «логика двойных стандартов», — с усмешкой пояснил Вадим. — Это когда «кесарям» очень удобно, а «пахарям» ни фига не понятно.

— А всё вы, политработнички-проводнички, мать вашу… — сердился Кузьма, косясь взглядом на Колбенева. — Вся скверна в бригаде от таких вот, как Собенин.

— Не обобщай, — урезонивал его Вадим. — Этим ты и меня к нему приравниваешь. Никогда не делай выводы по частному недоразумению. А то, что в нашем отчем королевстве бардак, это и морскому ежу понятно. Но мы-то дело своё знаем, и от нас зависит, как всё в этом королевстве сложится в дальнейшем.

— Одно ясно, всем нам опять нужен «капитальный ремонт», поскольку моторесурс уже на исходе, — убеждённо сказал Непрядов, катая в ладонях пустой стакан.

Ему на это никто не возразил. Но за столом всем стало как-то особенно тягостно, будто на поминках. Каждый в понятие неизбежного ремонта вкладывал свой смысл, о котором пока не хотелось говорить.

— Совсем уже глухая осень, — промолвил Вадим, обращаясь долгим взглядом в сторону окна, за которым не переставая моросил дождь. — Махнуть бы сейчас к тёплому морю, забыться бы хоть на недельку от всего этого…

— А у меня дома еще полкило «шила» есть, — вспомнил Кузьма. — Так я сбегаю? А то и впрямь: «Что-то стало холодать, не пора ли нам поддать?»

— Кузьма! — грозно предупредил Вадим. — Я те сбегаю! Опять увлекаешься?

— Ни Боже мой! — Обрезков, будто отталкиваясь, выставил ладони вперёд. — Это мы теперь могём только со своей братией, под закусь и с песнопением, — набрав в лёгкие побольше воздуха, он затянул. — Ой, ты, море, мо-оре, нет конца и кра-ая…

Но его никто не поддержал. Обрезков оборвал песню на полуслове и с извиняющейся улыбкой развел руками, мол, я хотел как лучше.

С лестничной клетки позвонили, потом нетерпеливо застучали в дверь.

— Кому там ещё приспичело? — проворчал Вадим.

— Полагаю, пора с вещами на выход, — мрачно предположил Егор, направляясь в прихожую и на ходу застёгивая китель. — Конвой прибыл.

— Типун вам на язык, товарищ командир, — посулил Кузьма. — Такими вещами не шутят.

В дверь ввалился старший лейтенант Скиба, дежуривший в этот день по бригаде. От бега он еле переводил дух. Шинель на нём, с повязкой «рцы» на рукаве, была мокрой, ботинки в грязи.

— Вот… оперативный… просил передать… — с трудом выдавливал из себя штурман, протягивая пакет.

— Ну, что за спешка такая, Андрей Борисович, — пожурил своего штурмана Егор. — Японцы что ли снова напали на Пирл-Харбор? А может, у нас в гальюне на лодке обнаружилось привидение — тень самого адмирала Ямамоты?..

— Японцы пока дома, и американцы ещё живы… А призрак Ямамоты, думаю, так и не добежал до нашего гальюна. По дороге, надо полагать, не утерпел…

— В правильном направлении мыслите, штурман, — поощрил Непрядов, надрывая пакет.

Это была телеграмма, пришедшая из Главного штаба флота. Скупыми фразами делового документа в ней сообщалось, что за образцовое выполнение специального задания командования к правительственным наградам представлен весь экипаж лодки. При этом сам командир награждался орденом Боевого Красного Знамени.

Отпустив штурмана, Непрядов вернулся к друзьям и положил бланк телеграммы на стол. От этого сообщения он не испытал ни радости, ни удовлетворения — настолько у него в душе всё перегорело и обуглилось. В полной мере до него ещё не доходило, что вместе с этой телеграммой всем его неприятностям и мукам пришёл конец. Всего несколько строк, напечатанных на официальном бланке, резко меняли нынешнее незавидное положение командира и вновь делали его жизнь осмысленной и необходимой на флоте.

Дружки нетерпеливо и бегло также прочитали полученную телеграмму.

— То-то я смекаю, грудь у меня утречком, с правого боку, чего-то со сна чесалась, — припомнил Кузьма. — А выходит, что это к ордену.

— В баню почаще ходи, — невозмутимо посоветовал на это Вадим, — тогда и чесаться перестанешь.

Однако в душе, надо полагать, он тоже примерял награду к своему кителю.

— Что ж, Кузьмич, — невозмутимо сказал Егор. — Не ты ли хвастал, что у тебя где-то в заначке «прокисает полкило шила»? Я так думаю, что сегодня у нас всё же есть повод спеть нашу любимую «Ой, ты море…»

Кузьму при этих словах как ветром сдуло. Колбенев тоже не возражал. Он лишь снова и снова перечитывал текст штабного послания, пытаясь постичь в нём какой-то сакральный смысл, который сразу не открывался, но непременно должен был бы там присутствовать.

А за окном будто и не было непогоды. В тесную командирскую квартирку ворвалась внеплановая весна победы. И три друга от души праздновали её до утра.

22

Весть о награждении Непрядовского экипажа переполошила всю бригаду. Одни восприняли это известие как должное, другие с недоумением, а иные с чувством легкой зависти, мол, везёт же некоторым… Если комбриг Струмкин искренне порадовался за Непрядова, испытывая всё же перед ним в глубине души чувство собственной вины и неловкости за случившееся «недопонимание», то начальник политотдела Широбоков отнюдь не спешил поздравить вчера ещё опального командира. Только деваться было некуда. Он это сделал едва ли не самым последним среди начальствующего состава бригады, да и то как бы нехотя, по долгу службы. Но замполит Собенин был просто уязвлён проявленным, таким образом, непониманием его принципиальной точки зрения, изложенной в рапорте. Выходило, что все его доводы по отношению к неправомерным действиям командира лодки разом перечёркивались. Льва Ипполитовича не радовала даже собственная награда, которую он получил в числе других членов экипажа. Как человек разумный, он понял, что дальнейшее его пребывание на лодке становится двусмысленным, и потому он подал рапорт о переводе в другую воинскую часть. Льву Ипполитовичу в этом не было отказано, и вскоре он перешёл на должность инструктора политотдела соседней бригады.