Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

нас была независимая печать ‹…› то Вы бы узнали, сколько по разным чрезвычайкам, особенно уездным, томится людей только за „звание“ или за убеждения. Сколько льется слез ‹…› сколько это вызывает недоумения, сочувствия к жертвам и даже негодования в самой широкой простой среде. И ‹…› из этих слез, вздохов, суждений, как из незаметных испарений, накопляются грозовые тучи. ‹…›

Почему я — не большевик и даже выступающий против большевизма — пишу все это? Вот почему. Приглядываясь к происходящему, я ниоткуда не вижу того, что мог бы признать настоящим, правильным, верным. Все партии несут односторонность, ослепление, жестокость. ‹…› Пока среди людей растет только озверение и свирепость. ‹…› И никто из вас, взаимно враждующих, этого не хочет как следует увидеть. Всем только бы победить противника. Это как в этой войне: не догадались, что проиграли все, в конце концов, даже победители. Мы, может быть, близки к таким страшным бедствиям, о которых нынешнее положение далеко еще не дает полного понятия. ‹…›

Еще два слова. Тюрьмы и чрезвычайки у нас перегружены. Когда-то один жандармский генерал ‹…› показал мне целый сундук, наполненный доносами, и сказал: „Мы не можем не давать им хода. Мы сами во власти доносчиков“. Подлейшее из бытовых явлений — охочий донос — действует во все времена при бессудности и произволе. И те самые охочие люди, которые прежде доносили жандармам, часто теперь доносят чрезвычайкам. ‹…› Но нет ничего опаснее, как очутиться во власти доноса. А ваши администраторы уже в значительной степени попали под эту власть. И это опять опасно для вас самих.

Говорят, что скоро откроет свои действия революционный трибунал. Говорят, предстоят расстрелы. Берегитесь этого средства. Виселицы не помогли Романовым, несмотря на 300-летние корни.

В политической борьбе казни вообще недопустимы, а их было уже слишком много. Жестокость заливает всю страну, и все „воюющие“ на внутренних фронтах в ней повинны. Вы, большевики, не меньше других. ‹…› А вот если бы нашлась сторона, которая сказала бы: довольно жестокостей, довольно мести. Мы не мстим политическим противникам, а только боремся с ними в открытом бою, — то это прежде всего поразило бы всех. Это было бы ново, и это показало бы поворот, на который способна только сила, сознающая себя и свои задачи.

Боюсь, что это утопия… Постарайтесь хоть ограничить, насколько возможно, применение казней. Я когда-то боролся с казнями, ставшими „бытовым явлением“, при царской власти. И теперь продолжаю следить за этим явлением. И должен сказать: такого разгула казней, подчас ничем, да, ничем не оправдываемых, я никогда себе не представлял.

Если бы Вы захотели и смогли положить предел хотя бы этому разгулу политических казней, — это было бы новое, истинно разумное и истинно полезное человеческое слово в страшной свалке, которою охвачена вся Россия и от которой она погибает ‹…›» (Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (РГБ), ф. 135, разд. 11, карт. 16 а, ед. хр. 63, лл. 1–4. Письма В. Короленко к X. Раковскому опубликованы с разночтениями в «Вопросах истории», 1990, № 10).

14 Третий раз С. Мельгунов был арестован в марте 1919 года. Жена С. Мельгунова вновь обратилась за помощью к видным общественным деятелям, в том числе к В. Короленко. Тот немедленно написал письмо X. Раковскому. «Помните, я раз писал Вам об аресте С. П. Мельгунова в Москве. Вы тогда ответили, что, по справкам, среди арестованных его фамилия не значится. Это было верно: к тому времени он был уже отпущен. Но вчера я получил известие, что он арестован опять. Не знаю, какие преступления на него возводятся в смысле „неблагонадежности“. Но думаю, и даже уверен, что они не могут быть серьезны. А арест его — дело очень серьезное: он душа кооперативного издательства „Задруга“, около которого существует много литературных работников и работников печатного дела. ‹…› Не благодарю специально за приостановку бессудных казней, так как уверен, что Вы сделали это в интересах справедливости и самого большевистского правительства. Во всяком случае — это было нужное и хорошее дело со всех точек зрения». — Письмо от 15 апреля 1919 года (ОР РГБ, ф. 135, разд. 11, карт. 16а, ед. хр. 63, л. 15).

15 В. В. Меллер-Закомельский — барон, государственный и общественный деятель, член Государственного совета. В августе 1915 года в результате объединения в Прогрессивный блок буржуазно-помещичьих фракций IV Государственной думы и Государственного совета был избран председателем Бюро этого блока. Возглавлял контрреволюционную организацию «Совет государственного объединения России».

16 Д. Ф. Андро (1866-?) — землевладелец Волынской губернии, предводитель дворянства, член I Государственной думы; когда Одесса была занята французами, был эфемерным «министром внутренних дел».

17 21 марта 1919 года в Венгрии была провозглашена Венгерская советская республика, после падения которой 1 августа 1919 года была установлена диктатура Хорти.

18 Н. А. Григорьев (1894–1919) — штабс-капитан царской армии, украинский националист, петлюровский атаман, присоединился со своим отрядом к Красной Армии и участвовал в боях за Одессу; 7–9 мая он поднял антисоветский мятеж, который был подавлен. Григорьев убит махновцами 27 июля 1919 года. 24 августа в Одессу пришли войска Деникина, власть которого продержалась здесь до 7 февраля 1920 года.

19 Егоров Павел Васильевич (1889-?), один из видных военачальников гражданской войны. Из крестьян. Участник первой мировой войны, капитан. С января 1918 г. командовал 1-й рев. армией, действовавшей против войск Центральной Рады. В апреле — мае 1919 г. командовал Полтавской группой войск. Далее возглавлял различные воинские соединения, воевал против Врангеля. Затем занимал командные должности.

20 Имеется в виду «анархистский полк» из местечка Диканька между Миргородом и Полтавой.

21 Речь идет о жене С. Г. Семенченко.

22 В начале июня В. Короленко написал несколько писем X. Раковскому. 2 июня он писал: «‹…› Нельзя не приветствовать упразднения уездных чрезвычаек… После вмешательства здешнего губисполкома и Вашей телеграммы бессудные расстрелы, о которых я Вам писал, прекратились в Полтаве. Но уездные чрезвычайки продолжали расстрелы до последнего времени. Еще недавно расстреляли до десятка человек в Кобеляках, да и в других уездных городах происходит то же.

Недавно, говорят, увезли к Вам в Киев троих миргородцев. ‹…› Я не знаю, какие против них улики. Знаю только, что вне политики это прекрасные молодые люди. Одного из них, Шаруду, я знал по крестьянской семье, живущей в Шишаках. И у меня сжимается сердце при мысли, что, быть может, эта молодая жизнь уже прекратилась… Ах, как нужно, как нужно побольше гуманности ‹…›» (ОР РГБ, ф. 135, разд.