Фауст - Лео Руикби

В более поздних вариантах истории Фауст, как магический таксист, доставил своих приятелей в город. Если у Видмана вся компания прошла семьдесят километров пешком, то у Пфитцера Фауст «сделал колдовством» крестьянскую повозку и лошадей, куда его спутники «забрались с большим удовольствием и быстро отправились в путь». У Видмана путешествие прошло гладко. Если же верить Пфитцеру, очень близко от повозки пробежал заяц (примета неудачи), что навеяло «дурные предчувствия». Впрочем, все так долго спорили, дурное ли это предзнаменование или нет, что ещё до заката, «к великому изумлению», оказались в Лейпциге{265}.

На другой день, слоняясь по ярмарочным рядам, спутники подошли к винному погребу, где погребщики (которых звали «стрелками» или «белыми халатами», за их длинные белые одеяния) пытались достать из подвала огромную бочку. Если Видман утверждал, что бочка вмещала от 16 до 18 вёдер вина, то Пфитцер ограничил этот объём всего семью или восемью вёдрами. Какой бы ни была бочка, «стрелки» никак не могли с ней справиться. В варианте 1728 года Фауст и его приятели долго хохотали над неловкими погребщиками. По Пфитцеру, Фауст со всем ехидством осведомился: «Что это вы такие неловкие, не можете таким числом выкатить из погреба одну бочку? Вообще-то с этим и один человек может справиться, если поработает умеючи»{266}.

Нетрудно представить, чему это привело: забыв про бочку, «стрелки» принялись ругаться. Они-то и посоветовали Фаусту, если он такой смелый, выкатить бочку самому, «чёрт бы его побрал». Хозяин подвала, в этот момент появившийся на сцене, решил, что ничем не рискует поднял ставки, предложив бочку в качестве награды тому, кто сможет решить задачу. Собравшаяся толпа приготовилась увидеть чудо или драку. Фауст спустился в погреб. Через минуту он выскочил наверх, как пробка от шампанского, сидя верхом на пресловутой бочке. Возразив, что это было сделано «против природы», хозяин подвала с большой неохотой выполнил обещание. На этот раз Фауст, к его чести, поделился добычей. Он устроил грандиозную пирушку, продолжавшуюся несколько дней – до тех пор, пока из бочки не выпили всё до капли{267}.

13. Все победы в Италии (1521–1527)

«Теперь весь мир охвачен войной», – писал Бенвенуто Челлини{268}.

Кто-то, предположительно Меланхтон, высказал мысль, что Фауста не было ни в Лейпциге, ни вообще в Германии и он не мог наблюдать события Крестьянской войны, поскольку находился гораздо южнее вместе со столь востребованными солдатами Швабской лиги. Несомненно, спорадический характер Итальянской кампании допускал такую возможность. Однако, как писал Манлий со слов Меланхтона, «маг этот Фауст, гнусное чудовище и зловонное вместилище многих бесов, в хвастовстве своем дошел до такой нелепости, будто только ему и его чарам императорские войска обязаны всеми своими победами в Италии»{269}.

До начала 1520-х годов таких побед было не слишком много. Хотя Максимилиан I с успехом представлял себя «последним рыцарем», его военная кампания складывалась в основном неудачно. В период действий Камбрейской лиги с 1509 по 1515 год подавляющее большинство военных побед одержала Франция. Однако с воцарением Карла V военачальники империи увенчали себя победными лаврами. Начиная с 1522 по 1530 год Карл V и его союзники вырвали у французов целый ряд побед, и Фауст вполне мог заявить на них свои магические претензии. В частности, империя нанесла французам знаменательный удар в битве при Павии, где французы понесли потери, каких не испытывали со времён битвы при Азенкуре. Учитывая, что действия Максимилиана были слабыми и неэффективными, могло показаться, что магия действительно повлияла на армию империи самым неожиданным и решительным образом.

Само собой, Манлий утверждал, что Меланхтон не верил ни одному слову Фауста: «Это нелепейшая ложь; говорю об этом единственно с целью предостеречь юношей, дабы не спешили они доверяться подобным людям»{270}. Впрочем, мы тоже не обязаны принимать взгляды Меланхтона (или Манлия). Важно всего, что приписываемое Фаусту утверждение передано в форме некоего наставления ученикам, что делает маловероятным (но, конечно, не отрицает) возможность того, что Фауст говорил именно так. Хотя Меланхтон мог слышать это от других, однако расположение отрывка в тексте после описания приключений Фауста в Виттенберге наводит на мысль, что он, возможно, слышал эти слова от самого Фауста. Впоследствии Лерхеймер действительно утверждал, что Фауст познакомился с Меланхтоном, когда они оба находились в Виттенберге.

Если Фауст всё же сделал подобное заявление, то какого рода магию он имел в виду? Рассмотрев уже известные данные о его карьере, можно составить достоверную картину фаустовских магических услуг. Сотрудничество с фон Зиккингеном, не делавшим, как считали, ни одного шага без совета астролога, а затем составление письменного астрологического заключения для Георга III, епископа Бамбергского, допускало возможность службы Фауста в качестве военного астролога. К примеру, он мог определять дни, благоприятные для действий императорской армии. Но Меланхтон говорил конкретно о магии. При всех демонических способностях, плащах-самолётах и прочих магических силах, находившихся (по преданию) в его распоряжении, «князь некромантов» мог прибегнуть к самым разным запретным практикам, в том числе, возможно, к изготовлению алхимического золота, необходимого императору для его заграничных войн.

Оказавшись в Италии, Фауст мог обнаружить, что здешние воины интересуются тайными искусствами не меньше, чем его соотечественник фон Зиккинген. Как астролог, привыкший действовать в кругах высшего общества, к тому же искавший покровительства, Фауст должен был познакомиться с руководителями военной кампании: у него просто не было другого способа предложить свои услуги, чтобы пробиться к славе и богатству.

Один из таких руководителей – итальянский кондотьер Альфонсо д’Авалос, маркиз дель Васто, впоследствии ставший губернатором Милана (1538–1546) и увековеченный Тицианом. Известно, что после 1543 года дель Васто советовался с Кардано по поводу своего гороскопа и, вообще, проявлял большой интерес к оккультному. Он также покровительствовал Джулио Камилло Дельминио (1480–1544), которого чаще называли Джулио Камилло, создателю L’idea del theatro, или «театра памяти», – необыкновенного строения, специально созданного для доступа ко всем работам Цицерона, вплоть до отдельной фразы и слова, и организованного согласно представлениям автора о Вселенной. Говорили, что размеры модели, построенной Камилло, были достаточно велики, чтобы внутри «театра» могли одновременно находиться по крайней мере два человека. В 1532 году Виглий Зухениус в письме Эразму описал строение как «амфитеатр работы необыкновенной и весьма искусной», заметив, что «всякий, кто попадает туда в качестве зрителя, обретает способность держать речь о любом предмете, по гладкости сравнимую разве что с цицероновской»{271}. Однако изобретение представляло собой нечто большее, чем просто средство гармонизации речи.