Презренной прозой говоря - Михаил Константинович Холмогоров

рассказывал, как один ленинградский литератор просил у него прощения за те выходки. Кажется, так и не простил, поскольку не уполномочен «за всех». А вообще-то история злопамятна и обливает позором даже покойников. От всего литературного наследия Петра Павленко остался донос на Мандельштама.

Сейчас литература перестала быть профессией публичной. Обстоятельство, к которому мы никак не можем привыкнуть, хотя я еще после выхода «Ждите гостя» понял, что изданная книга – могила неизвестного писателя. А все равно о репутации заботиться надо и нельзя подлостью пятнать биографию, портить некролог.

* * *

Феномен цивилизации: мы обрастаем зависимостями. Давно ли мы и представления не имели об интернете, о сотовой связи? Алёна обронила где-то мобильник, и несколько дней была будто выбита напрочь из жизни.

Вчера вечером вырубилось электричество. Починили сегодня в половине одиннадцатого. И какое счастье было – умыться. Всего-то! Свет слабый, струйка еле течет, прерываясь, а я счастлив. Водою смыло головную боль, как показалось – и одышку, мысли закрутились в радостном направлении.

* * *

Что такое гений, я почувствовал однажды. Был традиционный вечер «Знамени» в Овальном зале Библиотеки иностранной литературы. В фойе устроили выставку голландской графики ХVII века. Работы были исключительно талантливы, я все ходил, любовался, но вдруг спиной почувствовал, будто окликнули. Обернулся – рисунок пером Рембрандта «Спящий лев». Властная энергия в простом этюде. Дилетант в живописи, я почувствовал разницу между талантом и гением.

Нечто подобное испытал зимой 1971 года в Павловске. Там отреставрировали дворец, и на цветочном панно видны были сохранившиеся от огня фрагменты: свободный штрих мастера резко контрастировал с тщательной копией робкого реставратора. Четверть века спустяя этой разницы уловить уже не смог: убрали наглядную иллюстрацию возрождения памятника. Жаль. А может быть, не был настолько сосредоточен, чтобы уловить такую тонкость.

* * *

Главная губительница дарований в России – лень. Она гораздо действеннее враждебного к литературе государства с цензурой и репрессивным аппаратом. Наше поколение было очень талантливо, достаточно вспомнить площадь Маяковского в 1959–1962 годах, когда читались изумительные стихи. Куда все и всё подевалось? Когда я, наконец, одолел свою лень и написал то, что составило «Ждите гостя», оказалось, что вокруг ни одного ровесника. Или постарше лет на пять, или настолько же моложе. А разница в мироощущении огромная. Старшим труднее было отрывать от сердца предрассудки, младшим наши добытые немалым умственным трудом истины достались как аксиомы. Они не выискивали глазами на первомайских демонстрациях любимого вождя, не завидовали Вере Кондратьевой, которую старый тиран-педофил тискал на трибуне мавзолея.

Нашему поколению исторически повезло: весь опыт жизни при советской власти отдан был нам для осмысления почти безболезненно. Мы упустили свой шанс и крайне слабо использовали его. А причина простая – лень. Помню, самая типичная реакция на мои сочинения: так любой интеллигент из подворотни может. Может быть, и может, так почему не пишет? Я одолел свою лень и написал. Да и то – к 70 годам четыре книжечки, курам на смех.

* * *

Робкая редакция «Октября» переименовала рассказ Юрия Казакова «Трали-вали» в «Отщепенец». В обыденном словоупотреблении оно носит пренебрежительный оттенок. Это не очень справедливо: общество само отщипывает от себя яркую личность.

* * *

Ну вот и свобода. Позавчера, 25 сентября, состоялось изгнание из рая. Оказывается, я прослужил на этой синекуре целых 14 лет. Быстро, незаметно пролетели. Все, конечно, кончилось с уходом Ильи. Поначалу текла вялая инерция, а эта директриса сразу дала понять, что мы ей чужие и особенно – я. Ее первая акция – пересмотр штатного расписания и ликвидация должности главного специалиста. Правда, зарплату не урезала. Если б в музее была вся моя жизнь, это была бы серьезная травма, а так – чуть поцарапала самолюбие. Наверно, тогда и надо было уходить, но держала симпатия к редакции (как в свое время – в «Молодой гвардии»), долг за свои номера. Оказывается, я бесплатно написал уйму текстов, около двадцати. В основном, ради Ильи и Гали – я давно перерос Паустовского.

* * *

Мысль в прозе – вовсе не силлогизм, даже определенно не силлогизм. Иногда это тонкое наблюдение, меткая метафора, точный эпитет. Элегантно сформулированная глупость, как в сочинениях Козьмы Пруткова.

Собственно, всякая живая фраза живет заключенной в ней мыслью независимо от темы. Мысль и оживляет набор слов в соответствующем ее ритму порядке.

Может быть, вообще силлогизм в прозе антихудожествен? Как всякая прямо высказанная мораль?

* * *

Самое страшное видение для тщеславного писателя – библиотека, полная невостребованной литературы. Или литературная энциклопедия, где с древнейших времен накоплены имена таких же тщеславцев, от которых только и остались названия их замыслов, иной раз без текстов: упомянут таким-то древним историком, произведения утрачены.

Гутенберг спас литературу от полного исчезновения, зато наводнил ее историю отпетыми графоманами.

* * *

Странное дело: ни у кого из толкователей «Евгения Онегина» как-то не доводилось читать, что Татьяна, пытаясь разгадать душу любимого, перечитала всю его библиотеку. Всё нажимают на цельность натуры, народность, об эрудиции не вспоминает никто.

Еще одно подтверждение моей мысли: оставаясь подлинно народным, как угадал Белинский, роман Пушкина и сегодня – самое элитарное произведение русской литературы.

* * *

Все-таки самая большая загадка поставлена еще Тургеневым: почему русский язык дан народу-рабу?

Бедность языка, очевидно, признак рабства. Свободная личность и слова выбирает свободно, пренебрегая готовыми формулами, штампами, пошлостями. Мыслить шаблонно просто-напросто неинтересно. Но шаблоны подстерегают нашу мысль на каждом шагу: только зазеваешься – глядь, несешь общепризнанную ахинею. Или на выспренности ловишь себя. О самоповторах и не говорю. Достаточно посмотреть все, что я написал в этом файле. Слабое утешение – в «Записных книжках» Ильфа тоже немало самоповторов. Тот же «Сов. Иосиф».

Видимо, таково вообще свойство человеческой мысли: она должна быть непрерывна, как завещал Декарт, но возможности нашего мозга невелики.

* * *

Алёна наметила тему лекции в ИЖЛТ «успех, слава, пиар и проч.». Я как раз думаю об этом, сопоставляя Платонова и Паустовского. Слава Паустовского началась с признания в конце 30-х годов, когда он освоил Мещерский край, а с середины 40-х, когда была запрещена едва ли не вся достойная чтения литература, его аполитичная проза стала отдушиной. Поэтому и прощались промахи, штампы, порою даже пошлости. Но что возвысило тогда Константина Георгиевича над всем литераторским племенем – его репутация порядочного человека. Ни от себя, ни от чего, ни от кого не отрекся, а порой отваживался на противостояние. Одна «Равнина под снегом» в разгар борьбы с низкопоклонством чего