Презренной прозой говоря - Михаил Константинович Холмогоров

Язык Пушкина – прямое следствие реформ Петра I, среди которых – введение гражданского шрифта взамен причудливой славянской вязи. Они сто лет добирались до русской речи.

Пушкин фигура не только литературная, но не в меньшей степени историческая, как Петр.

* * *

«Мне отмщение, и Аз воздам».

Почему чаще всего за грехи воздается не виновным, а их потомкам? Остатки нашего дворянства до сих пор расплачиваются за безобразия Салтычихи. Мало кто из дворян опростился настолько, чтобы не чувствовать себя русским интеллигентом. Ну разве что оскотинившиеся вроде Михалковых.

Фамильная гордость и фамильный стыд.

Очень может быть, что мизантропия и сарказм Щедрина от фамильного стыда за пресловутую Салтычиху. На имя легло проклятье, и его надо снимать. С фамилии снял, а со всего сословия – «не по плечу одному».

* * *

Блок изнемогал в годы царизма, его чуткие ноздри забивал запах разложения и трупного яда, он жаждал революции. И дожаждался. Когда же она явилась, она принесла не свежий грозовой ветер, а духоту от немытых тел пролетариата и пьяной матросни.

* * *

«Писать стишки – не значит еще проходить великое поприще». Что ни делал даже доброго на посту министра просвещения граф С. С. Уваров, от него осталась именно эта варварская фраза. Но очень может быть, что он всего лишь озвучил мнение царя.

Подсознательная зависть Николая Павловича. Как это так: царь – я, а у всех на устах какой-то Пушкин!

Потом та же ревность к лояльнейшему Гоголю, за некролог по которому поплатился свободой Тургенев, тоже не из революционеров.

* * *

Чудовищный, варварский разгром Академии наук. Следующим номером, считает Алёна, – Союзы писателей. Три союза никак не вписываются в вертикаль власти. Ей нужно единомыслие и единообразие.

До художественной литературы власти пока не добрались. То ли по причине всеобщего нечтения и падения литературы из разряда общественных явлений, то ли просто времени душить не хватило. Охотники-то всегда найдутся – самый популярный жанр в России – политический донос.

«Отдушины» вроде «Эха Москвы» и «Новой газеты» при таком развороте событий долго терпеть не будут. Если раньше не взорвется народное терпение, им тоже свернут шеи.

* * *

У Шопена и печаль какая-то юношеская. В романтике, подлинной, не казенной много печали, она идет от расшибленных лбов, неожиданно влетевших в стеклянную стену. Нашим Шопеном был, конечно, Лермонтов. Да они и ровесники, Лермонтов на 4 года моложе. Тогда тоска разлилась по всей Европе. Французы пожинали плоды былых наполеоновских побед, немцы – поражений от того же Наполеона, вмиг обрушившего всю спесь от побед Фридриха Великого. Русские – от реакции, наступившей после побед Отечественной войны. Военные победы России почему-то укрепляют самые мрачные силы вокруг власти.

* * *

Тоталитарные власти потому и борются с культурой, что она – основа чувства собственного достоинства. Все попытки Сталина подчинить себе культуру, провалились, хотя вреда ей нанесли немало. Из какого-то мистического страха никого из крупных писателей, кроме Мандельштама, Бабеля и Пильняка, заигравшихся с судьбой в орлянку, не истребил – при очевидной ненависти к Булгакову, Зощенко, Ахматовой, Андрею Платонову. Ахматову и Платонова убивал тюрьмой сыновей. Я не совсем прав: обэриуты истреблялись весьма последовательно. Они, правда, тоже дразнились и, как футуристы, эпатировали. Но уж больно время неподходящее для эпатажа.

* * *

Сталинский культ стал слабеть сразу же после объявления о смерти. По радио перестали петь песни о вожде всех народов, «родном и любимом». Меня это тогда чрезвычайно удивило. Вместо песен о Сталине многократно – «Партия наш рулевой».

* * *

25 августа я что-то сотворил с компьютером, и вся утренняя запись пропала.

Думал о том, что в последнее время мне интереснее всего стали не художественные тексты, а мемуары. Сейчас вспоминают ровесники старшего брата Олега и чуть помоложе о том, чему и я сам был свидетелем, благо обладал ранней памятью. На первомайской демонстрации 1951 года выискивал на трибуне мавзолея Сталина. Его в момент прохождения колонны с маминой работы не было – небось, чаем отогревался в буфете.

Вскоре после разоблачения тирании, элегантно названной «культом личности», в моих глазах рухнул и культ Ленина: я узнал об участи Гумилева. Из 24-летней ссылки вернулся мамин друг Александр Пантелеймонович Вихляев. Много мне дало общение с этим человеком. В 1961 году ему как жертве сталинского режима дали квартиру на улице Менжинского, подпись которого стояла на приговоре. Там я читал несколько ночей «Архипелаг ГУЛАГ».

* * *

«Я в синий троллейбус сажусь на ходу» – интересно, кто-нибудь замечал здесь небрежность? В троллейбус, в отличие от трамвая до середины 50-х, нельзя вскочить на ходу: двери автоматические. Но так ли это существенно, если «поэт всегда прав»? Не знаю, сам все-таки пытаюсь избегать подобных ошибок. Не всегда это удается. Сколько раз Алёна ловила меня на авторитетных по тону утверждениях, мягко говоря, не совпадающих с действительностью.

* * *

Как медицински точен Чехов: «Я по капле выдавливал из себя раба». А это очень больно – выдавливать по капле хоть и сгнившую, но собственную плоть. Но люди, как правило, не чувствуют тяжести этой опухоли – притерпелись, обуютились. Но бдительная зависть изводит их ненавистью, стоит увидеть хоть чуть-чуть более свободного. Это отсюда –

В сем христианнейшем из миров

Поэты – жиды.

Свобода – наиглавнейшее условие поэзии. Раба и талант не спасает, в лучшем случае получится ранний Михалков.

* * *

Читаем с Алёной Тургенева, «Дворянское гнездо» – принято считать его лучшим романом. Глаз утыкается в неточности: очень часто «возразил», когда никто и не оспаривает. Линейность, заданность композиции: появляется персонаж, надо тут же подробно описать. Но местами упоительные точности, писанные по наитию. Первый среди вторых? Пожалуй, да. Гончаров, на мой взгляд, третий среди первых (Достоевского и Толстого, Пушкин, Лермонтов и Гоголь – другая страница истории). Фигура явно недооцененная, в отличие от перехваленного Тургенева.

* * *

Евтушенко – Бродский. Несоответствие объемов личности и таланта у обоих. В Евтушенко личность крупнее таланта. У Бродского, похоже, наоборот.

Историю диссидентства начинают исчислять с процесса Синявского и Даниэля. Нет, диссидентство началось раньше – осенью 1961 года под памятником Маяковскому, когда спохватились, к чему ведут «Дни поэзии». Оттуда пошли Галансков и Буковский. Правда, еще раньше были предтечи диссидентства – кружки Краснопевцева в Москве и Молоствова в Ленинграде.

* * *

От цензуры не всегда вред. Она заставила выработать эзопов язык, чрезвычайно