Презренной прозой говоря - Михаил Константинович Холмогоров

очень похож на уровень жизни Долли и Стивы Облонских. Гигантские напрасные усилия, чтобы не видны были штопки на кофточках, когда сама кофточка даже в пору своей новизны не шла в сравнение с «простым» платьем Анны.

Спасение – в гордости и воспитанности. Все-таки в воспитании русского дворянства на первое место ставилось достоинство. Кстати, и синонимом «сословию» служило «достоинство». Мой прадед выслужил возведение в дворянское достоинство.

На службе оно, конечно, всячески попиралось, особенно в средних чинах. Надо было подлостью отличиться, чтобы перейти в следующий класс по Табели о рангах. Падающего – подтолкни. Тихонько, локоточком, со стороны и не заметит никто. Подтолкни и встань на место упавшего.

* * *

И Олеша, и Юрий Казаков начинали пить от рано обрушившейся славы. Она их, не готовых к столь быстро достигнутому успеху, сбивала с ног. «Через медные трубы» споткнулись. А потом уже от недостижимости идеала.

Я помню, как в 20 лет бросил писать. Сидел у Игоря Берельсона на кухне и за полчаса накатал рассказец, похожий на десяток своих предшественников, а главное – на казаковское «Голубое и зеленое», которым все тогда бредили. Сам Юрий Павлович надолго замолчал, спохватившись, как легко, слишком легко написан за полтора часа далеко не худший из его рассказов. Чтобы собрать силы на «Свечечку» и «Во сне ты горько плакал». И не печатал ничего, кроме очерков, добрых десять лет.

* * *

«Опять Шопен не ищет выгод». Вроде бы бестолковщина: почему не ищет выгод? От кого? Платили ль тогда гонорар композиторам? И почему опять? А в целом – на редкость уместно. Слушаю ноктюрны, и невесть с какой стати приходит в голову эта пастернаковская мысль. Он же романтик, а бескорыстие их главная отличительная черта. В сочетании с наивностью оставляет их беззащитными перед яростной толпой.

Никто так не умел превращать бестолковщину, косноязычие в подлинную поэзию. С отрочества изумлялся строкам после проходного «Я не знаю, что тошней»:

Рушащийся лист с конюшни,

Или то, что все в кашне,

Все в снегу и все в минувшем.

Вроде совершенно алогичный, бессмысленный подбор однородных дополнений, да и как может вызвать тошноту палый лист с крыши конского сарая? А вместе какой-то слитный образ. Как гранит, составленный из десятка пород.

Один раз, в 14 или 15 лет видел Пастернака, как он широкими шагами по диагонали спускался к переделкинскому пруду. Я, не видевший портретов, узнал. Его живой образ составили стихи.

* * *

Перечитываю дневники Юрия Олеши. У нас, оказывается, очень много сходства в мыслях, суждениях, а между тем возрастная разница – 43 года. Видимо, интеллигенция имеет некую общность независимо от принадлежности к поколению. Он пересказывает довольно крамольные слова Ильи Набатова – эстрадника-куплетиста «Утром в газете, вечером в куплете», которого очень тонко пародировал в «Покровских воротах» Броневой. Но меня в детстве морочил не умник, а куплетист.

Существенная разница между мной и Юрием Карловичем вот в чем – я бы никогда не мог претендовать на открытие лавки метафор.

Такой фонтанный метафоризм – палка о двух концах. Чем ярче метафора, тем эгоистичнее в тексте. «Зависть», конечно, имела заслуженный успех на фоне стремительного оскудевания литературы к концу 20-х годов. И все же она как началась фразой «Он поет по утрам в клозете», так ею и кончилась. Остальное – развитие образа на добрую сотню страниц. Хорошие метафоры надо закапывать поглубже в текст, как Чехов.

Едва перевалив за 50, он стал чувствовать себя стариком. Вот тут у нас большая разница в самоощущениях. Мое замерло лет после 14. Я уже на 9 лет старше его предельного возраста, но старость ощущается только физической утомляемостью – тут виной не годы, а пресловутый хобл. Правда, я не пил так, как он, по классу профессионалов. И не ждал каждый день ареста. Он был намного одареннее Паустовского, но в репутации сильно ему проиграл, из страха и тщеславия отзываясь на события, на которые стыдно отзываться порядочному человеку. Вот, кстати, удивительный коктейль взбила в людях тоталитарная эпоха: страх и тщеславие в одном человеке.

С какой жадностью Олеша устремился читать «Опыты» Монтеня. Они оправдывали его обрывочные заметки, в необходимости и жизнеустойчивости которых он не был до конца уверен и чрезвычайно остро рефлектировал на эту тему. А между тем первое же издание «Ни дня без строчки» было одним из самых ярких событий середины 60-х. Подумать только, я рос во времена, когда издание одной книжки было всесоюзным событием. Первое при моей жизни – «Три товарища» Ремарка и двухтомник Хемингуэя в 1959 году. Нет, раньше, в 1956 с выходом 2 выпуска «Литературной Москвы» и романа «Не хлебом единым» Дудинцева. Потом столь же сильным общественным событием стал «Один день Ивана Денисовича» и публикация «Мастера и Маргариты». Больше советская власть литературных событий такого масштаба не допускала.

* * *

Олеша не любил Достоевского за описание унижений даже там, где сам Юрий Карлович унижения не видел. Но с какой беспощадностью он пишет о своих, когда у сытого режиссера выпрашивает трешку на опохмел. Мастерства не пропьешь.

* * *

Мы ищем в биографиях великих оправдания себе. Я у Олеши – своего бессилия, Пьецух – пьянства, старательно вычитывая признаки алкоголизма. Но Пушкин ответил на все эти поиски: «Мал и мерзок – не так, как вы – иначе».

Как же современники воспринимали Пушкина, если его ближайший друг Баратынский, только после смерти Александра Сергеевича, допущенный до разбора его бумаг, сделал открытие: оказывается, Пушкин был мыслитель! За полтора десятка лет духовной близости, имея столько писем от великого поэта, не рассмотрел.

Как точно это положение выразил Есенин:

Лицом к лицу

Лица не увидать.

Большое видится на расстоянье.

* * *

Музыкальный, пусть и не абсолютный, слух, совмещенный с абсолютным поэтическим дал такие строки:

……………………………………………….

И сплошной поток шопеновских этюдов.

И его же:

Опять Шопен не ищет выгод.

Такое чистое, бескорыстное во всех отношениях искусство. Это я включил диск с ноктюрнами. Вот кого могу слушать без конца.

Одно из ранних музыкальных впечатлений. Слушая Первую симфонию Чайковского, обнаружил, что с нее Дунаевский, мастер аранжировок, содрал песню из «Кубанских казаков» – «Каким ты был». Второй такой случай был в 1985 году – по случаю 300-летия Рамо исполнили какую-то его вещь, из которой проглядывала песенка Владимира Шаинского