Презренной прозой говоря - Михаил Константинович Холмогоров

доносом на «Пядь земли» Бакланова в «Известиях»: учил боевого артиллериста писать правду о войне. Он рвался в Москву с опостылевшей Украины – и дорвался-таки. Очень скоро стал замом главного «Литературки». Потом и в ЦК КПСС переберется и там станет расти. Тогда гарантией карьерного успеха были критические статьи против Паустовского, романа Дудинцева «Не хлебом единым», Андрея Вознесенского, Юрия Казакова и Евтушенко.

Я читаю все это спустя более полувека. Уже забыты имена членов редколлегии одной из самых влиятельных газет Советского Союза. Правда, вскоре Кочетова, Алексеева и Друзина сменят Сергей Сергеевич Смирнов и Михаил Матвеевич Кузнецов (человек умный, в те времена блестящий, но раздавленный процессом Синявского и Даниэля: парторг ИМЛИ, понужденный должностью на непорядочные акции). Смирнову газета досталась как награда за исключение Пастернака из Союза писателей. Правда, он сделал газету такой, каких до самой горбачевской перестройки не видывали, и в конце концов силы реакции добились его свержения.

И все-таки 1958 год – не кровожадный 1949-й. Разницу почувствовать оказалось легко. Обвинили Исбаха в космополитизме и низкопоклонстве, тут за ним и пришли. Симпатий этот человек не вызывает, особенно если вспомнить его подлую роль в судьбе Юрия Казакова, но тюрьма есть тюрьма, и жалко всех, в нее угодивших, даже Исбаха и Сучкова.

* * *

Собираю номер «Мира Паустовского», преодолевая апатию. В его творчестве обнаруживается удивительный феномен: характеры выдуманные ему решительно не даются, сплошной сироп или хина. Но когда он говорит о живших и живущих, реальных людях, память и фантазия, замещающая провалы, создают очень точные портреты.

Еще в юности понял одну закономерность: мемуары интересны только если интересен сам мемуарист. Одновременно с Паустовским и Эренбургом читал воспоминания Владимира Лидина – на редкость бесцветные. Бесцветен был сам Владимир Германович, человек широкой и крайне поверхностной культуры. Однажды, еще в студенческие годы со мной разговорился старый редактор Леонтьев, он был одно время замом главного в «Литературке», а давно когда-то работал в «ЗиФе». Когда Лидин приносил рукопись, ее проглядывали и тут же задавали автору вопрос: «Что на ночь читали, Владимир Германович? «Первую любовь» Тургенева?» А в другой раз – «Анну Каренину»? «Обрыв»? Очень был переимчив к чужим стилям. Если б обладал чувством юмора, мог бы стать великим пародистом. Но именно этого отменного качества был лишен.

* * *

Каким потрясением для нас был Ремарк! Рожденные в самый разгар войны горячей, перетекшей в холодную, мы воспринимали немцев исключительно как врагов. Оказалось – люди, да еще какие! После «Трех товарищей» в Исторической библиотеке читали с Берельсоном «На западном фронте без перемен» издания 1926 года. Однотомник еще не вышел. Потом добрались до Генриха Бёлля и гитлеровского зека, освобожденного из Моабита, Вольфганга Борхерта.

Дядя Коля подарил мне дореволюционный пятитомник Кнута Гамсуна. Сопоставление двух босяков, Горького и Гамсуна, поставило в моем сознании знак равенства между коммунизмом и фашизмом. Загадка осталась: почему эти два великих писателя так плохо кончили? Не выдавленный до конца раб внезапно разросся из последней гнойной капли и сгубил репутации.

* * *

При Сталине юбилеи смерти отмечались торжественнее и чаще, чем рождения. Пушкинские торжества 1937 года несравненно пышнее торжеств 1949-го. В «Литературной газете» за апрель 1947 года воспоминания Юрия Олеши и Катаева об Ильфе к 10-летию смерти, но в октябре ему бы исполнилось 50, – ни словечка. Несмотря на ждановское постановление, 1947-й еще вегетарианский по сравнению с 1949-м, когда вовсю развернулась борьба с низкопоклонством и космополитизмом. Газета неимоверно скучная, но еще не очень агрессивная, кроме ермиловской статьи о Платонове, никаких зубодробительных разносов нет. Но и она – лишь последствие более серьезных акций: видимо, «Возвращение Иванова» вызвало сильнейшее раздражение и злобу у вождя.

Но судя по рецензиям, заметкам, удивительно унылое было время, совершенно нечего читать. Действительно, «Возвращение Иванова» Платонова и «Далекие годы» Паустовского, его рассказы того времени – единственное, на чем глазу остановиться.

* * *

Интересно, сейчас в школе работают над почерком учеников? У меня никогда не было пятерок по чистописанию. Но были приступы жажды писать перьевыми ручками. С нажимом и тонкими элементами, когда ведешь, сдерживая дыхание, перо вверх по строке. Из писателей один только Ремизов отличался любовью к каллиграфии. Маленький, как перышко в чернильнице.

При моей жизни человечество от ручки-вставочки, какими были написаны все романы Ф. М. Достоевского, пролетело к ноутбуку. В метро все чаще вижу пассажиров, читающих электронные книги. А нравы такие же дикие, как во времена Ивана Грозного. Меняется антураж, меняются формы проявления все той же дикости, беспредметной и яростной жестокости.

Страсти незатейливых людей подогревает телевидение с бесконечными убийствами – обесценивается жизнь как дар Божий.

* * *

Вообще-то Пастернак великолепно ошибся: «Метель лепила на стекле кружки и стрелы». Кружки и стрелы лепят отопление в доме и беснующийся от ярости мороз за окном.

* * *

Евангелие открылось на главе 18 «От Луки»: «32. Ибо предадут Его язычникам и поругаются над Ним, и оскорбят Его, и оплюют Его…».

Судьбы идей схожи, независимо от их истинности: сначала гонят, потом приспосабливаются к ним, а, в конце концов, приспосабливают их к сиюминутным политическим выгодам. Полная реализация идей в конечном итоге обнажает их абсурдность. Как это случилось в XX веке с фашизмом и коммунизмом. Но почему христианство устояло, несмотря на казни и костры инквизиции, художества Ивана Грозного и черносотенство в православии? Оно проповедовало безусловные нравственные ценности, а от постулата «цель оправдывает средства» отказалось само. Средства, не успев достигнуть цели, исчерпывают ее. Сколько ж, однако, слез и крови должно было пролиться, чтобы стремящиеся убедились в этом.

Если трактовать блоковских «Двенадцать» как апостолов, то Ванька – тот, что с Катькой в кабаке, – получается Иудой, продавшим святое дело революции за керенки в Катькином чулке. Как быстро октябрьская революция задушила самое себя, если уже к августу 1921 года Блок умер от удушья в общественной атмосфере!

* * *

«Литературная Россия» воспевает лирику Владимира, пардон, Мошонкина. Квинтэссенция поэтического мышления: «Тепловоз залазит на подъём». Цитируется без тени юмора, назло «эстетам, объевшимся Бродским».

Газета, с самого основания, еще когда была «Литературой и жизнью», рассчитана на оголтелых дураков. Ее держала видимость борьбы с умной, особенно во времена Сергея С. Смирнова, «Литературной газетой». Сейчас, при Полякове, они сравнялись и в глупости, и в подлости. А в результате интеллигенция осталась без своей газеты. «Новая» не в состоянии восполнить пробел в области литературы. Как странно: на Чаковском клейма негде было поставить, но газета была. И никто не в силах поднять