Шляпу можешь не снимать. Эссе о костюме и культуре - Линор Горалик

и легитимацией модного поведения. Этот аспект – «недуг» как повод для модного поведения – исключительно важен во всей конструкции. Интереснее всего, наверное, будет подчеркнуть не только связь «модное поведение как результат „недуга“» (видения как результат «болезненной» экзальтации, хромота как результат почетной травмы и более широкие аспекты поведения в целом), но и связь «„недуг“ как результат модного поведения». Чтобы «недуг» стал частью модного образа, он должен, по возможности, либо свалиться на страдальца с неба, либо быть результатом поощряемого в данной группе образа жизни или красивого порока, или хотя бы порока, проявившего себя красиво: томная усталость и синяки под глазами после долгой бессонной ночи любви могут выглядеть интересными, а провалившийся сифилитический нос – нет, хотя оба симптома могли быть приобретены при одних и тех же обстоятельствах. Или, скажем, редкие приступы малярии, подхваченной в экзотической стране (и протекающие вдали от глаз публики!), оказываются интересными, а палец, раздробленный молотком при неудачной попытке вбить гвоздь, – нет. Разве что хозяин пальца – настоящий денди времен Уайльда; тогда раздробленный палец мог бы считаться не нарушением, а подтверждением образа изнеженного человека; но и здесь мы видим, что «недуг» должен быть результатом модного поведения, чтобы стать частью модного образа.

Возможно, значение недуга (и «недуга») как элемента групповой принадлежности ярче всего проявляет себя в ситуациях, когда речь идет о двух распространенных сегодня болезненных состояниях – булимии и анорексии. О сложности их функционирования как части модного образа писалось неоднократно, однако автор этого эссе хотел бы обратить внимание на встречающиеся в ходе обсуждения этих двух заболеваний упоминания о женщинах, которые не страдают расстройствами питания, но при этом поддерживают у окружающих иллюзию анорексии или булимии. Эта ситуация отличается от обычных примеров использования болезни для приобретения групповой идентичности вообще (как делал герой «Бойцовского клуба», посещавший группы поддержки для страдающих разными недугами) и от ситуаций, в которых ложь о наличии заболевания используется для манипулирования окружающими: здесь речь идет о том, чтобы оказаться частью именно модной группы, имитировать модное поведение, словом, извлекать из «недуга» не просто вторичные выгоды, а имиджевые вторичные выгоды. Одна из участниц «форума поклонниц анорексии»[8] раздраженно писала о таких притворщицах: «Они знают, что мы – самые крутые женщины сегодня (the coolest women around); ей мало просто быть худой – она хочет, чтобы все считали худобу результатом ее труда, ее внутренней силы. Быть анорексичкой гораздо круче, чем быть просто худой, – это означает, что ты не просто красива, но готова приносить жертвы ради своей красоты. Это поражает и восхищает людей». Иными словами, подразумевается, что «недуг» здесь нужен притворщице для того, чтобы ее воспринимали не просто как красивую женщину, но как женщину, принадлежащую к иной, более узкой и в рамках определенного модного дискурса более почетной группе: женщин, готовых на жертвы ради своей красоты. Здесь с потрясающей отчетливостью видно, как персональная тема контроля над собственным телом становится в качестве элемента модного облика важнее, чем сама (публично присутствующая) красота тела. Но и здесь баланс индивидуального «недуга» и стандартных составляющих модного образа оказывается предельно важным: как замечают участницы того же форума, «нет ничего комичнее уродливой анорексички».

Однако «недуг» может служить не только групповым признаком в рамках модного поведения, но и ресурсом модного поведения для окружающих. Возможно, одна из самых странных, страшных и обаятельных составляющих любого литературного произведения, касающегося сюжета пира во время чумы, – выпадающее на долю читателя подозрение, что, не будь чумы, не было бы и пира. Не только в пушкинском «Пире», но и, скажем, в «Маске Красной смерти» Эдгара Аллана По недуг, болезнь, трагедия оказываются ресурсом для общего праздника, для модного группового поведения, причем гости вполне отдают себе отчет в том, что недуг незримо (а потом, увы, и зримо) присутствует на их торжестве. Та же логика, по всей видимости, касается и частного «недуга»: будучи ресурсом модного поведения для своего носителя, он может эффективно служить ресурсом модного поведения, модных реакций на «недуг» и для окружающих. Так часто оказывался модным поведением викторианский траур (и немало осуждающих голосов звучало в адрес вдов или лишившихся младенца матерей, превращающих свое траурное одеяние в fashion statement[9]); так девушка с «чахоткой» была ресурсом романтико-трагического поведения для своего возлюбленного и членов своей семьи; к примеру, умирающая невеста Жюля-Амеде Барбе д’Оревильи позволяла ему восклицать: «О да! да, моя Леа, ты прекрасна; ты прекраснейшее из творений, я тебя ни на что не променяю – ни твои потухшие глаза, ни твою бледность, ни твое истерзанное недугом тело»[10].

Модное поведение, использующее чужой недуг в качестве ресурса, может быть общепринятым (скажем, включать в себя публичные выражения осуждения, сострадания или поддержки), групповым (благотворительные балы в пользу раненых, симпатичное волонтерство в пользу больных, но без промывания пролежней и выноса горшков) или персональным (скажем, уже упоминавшийся романтический симбиоз нервного поэта и чахлой музы). Одна из причин такой ресурсности «недуга» для выстраивания модного поведения окружающими, возможно, заключается в том, что «недуг» (в отличие от недуга) позволяет обществу проговаривать довольно тяжелые темы, не погружаясь в них, но лишь эксплуатируя их на уровне все тех же вторичных выгод. Модное поведение свидетелей «недуга» нетрудно сконструировать из поведения людей, окружающих больного, тем же методом, которым и сам «недуг» конструируется из болезни: вычитанием всего болезненного и сохранением всего привлекательного.

Cancer picked the wrong Diva!

«Недуг», личный выбор и общественное давление

Фраза Cancer picked the wrong Diva! стала одним из слоганов общественного движения по борьбе с раком груди. Эта фраза фигурирует на одежде, сувенирах, посуде, сумках и даже собачьих ошейниках рядом с изображением розовой петельки – символа сопротивления этому тяжелому заболеванию. На сайтах, торгующих сувенирами с символикой тех или иных заболеваний – от лимфомы Беркитта до муковисцидоза, – можно купить толстовки с надписью «Я лимфоманьяк!», «Мой онколог просто класс!», «Я не заразный! Это просто рак!» и «Раковая красавица». У автора этого эссе однажды состоялся нелегкий разговор с человеком, у которого три дня как диагностировали рак желудка. Человек сказал автору эссе, что его квартира завалена футболками, кружками, ручками, сумками и даже красивыми брелочками на капельницу, которые друзья и знакомые подарили ему для поддержки духа. Человеку между тем хотелось лечь в кровать и полежать, например, сутки, закрыв глаза. Увы, вечером ему предстояла вечеринка на сто человек, призванная его подбодрить.

Сегодня создается впечатление, что мы имеем возможность распоряжаться своими телами вольнее, чем подавляющее большинство людей в истории нашего биологического вида.