Шляпу можешь не снимать. Эссе о костюме и культуре - Линор Горалик

к недугу имел в виду Рембо, заявляя, что поэт обязан стать «великим больным». Третий же путь – сама история приобретения «недуга» (шрама; любовной горячки; уха, простреленного на дуэли; костыля, необходимого после выполнения смертельного трюка с парашютом) как история исключительного личного опыта. В двухсерийном фильме «Убить Билла» Квентина Тарантино одна из главных героинь, сексуальная красавица и профессиональная убийца, носит повязку на правом глазу. История этой повязки, этой травмы долго скрывается от зрителя; однако она, будучи единственным нарушением безупречного облика героини, постоянно зрителя беспокоит, он чувствует, что вся судьба героини связана с этой травмой. Наградой зрителю становится разгадка, полученная лишь в конце второй серии: зритель прав, красавица потеряла глаз в качестве наказания, ослушавшись своего учителя по боевым искусствам. Но до выхода второй серии на экраны появился целый пласт произведений в формате фан-фикшен, пытающихся раскрыть тайну черной повязки на глазу у Калифорнийской горной змеи (кличка героини). При всей сюжетной виртуозности разгадки сам факт раскрытия прошлого Горной змеи стал для многих фанатов фильма источником разочарования.

Муж Страстен и Голгофа духа: «недуг» как признак добронравия

Сам факт того, что недуг нарушает норму, в свое время плотно увязывал его со злом, с Божьим гневом, с дурным характером, с постыдными наклонностями. Сегодня «недуг» зачастую по-прежнему оказывается частью нигилистического или готического модного образа (особенно психический «недуг»). Но в то же время боль и страдания, его сопровождающие, зачастую превращались, посредством все того же обнажения и преувеличения вторичных выгод, в «недуг», помогающий создать публичный образ смиренной добродетельности. В «Этимологиях» Исидора Севильского[8] описывается некто Герион, король Испании, о котором «говорят, будто он был рожден с тремя туловищами: на самом же деле речь шла о трех братьях, взаимное согласие которых было столь велико, что три их тела как бы сливались в одну душу». Трудно отыскать лучший пример «недуга», указующего на добродетель, но есть множество примеров более нам привычных: например, связанных с христианскими добродетелями, от дарованных Господом стигматов до самопричиненных ран, от которых страдали те, кто подлинно (или демонстративно) усмирял плоть. Когда зрелое Средневековье, а затем и Ренессанс сделали изображение страданий Христа, апостолов и святых одной из доминирующих составляющих визуальной культуры, страдание как таковое стало частью актуального, социально поощряемого облика, а безмятежное страдание – такое, какое мы часто видим у святых на полотнах XV–XVII веков, – поощрялось отдельно. В периоды особого религиозного подъема человеку светскому в определенных кругах положено было иметь если не стигматы, то сны о стигматах; садясь, любили чуть морщиться, чтобы продемонстрировать боль от утруждения коленопреклоненной молитвой. Естественно, не только страдания по вере часто оказывались (и оказываются) важными деталями актуального имиджа: полученные в бою легкие ранения, украшающие мужчину честно заработанные шрамы почти после каждой войны оказываются не просто модными, но и почти необходимыми признаками порядочности и патриотизма (естественно, фильтр вторичных выгод не пропускает в эту ситуацию подлинной инвалидности, тяжелых ранений, полученных психических травм).

Некоторой схожестью с этими честными боевыми ранами обладала предписываемая девушкам в определенные периоды модная обязанность слечь от горя при расставании с бойцом (впрочем, наравне с этим методом модного поведения существовал и другой – стойко переносить разлуку; немало примеров следования обеим стратегиям приводит, скажем, русская литература, повествующая о войне 1812 года). Девушкам вообще нередко полагалось являть свою добродетельность посредством «недугов». Недаром после смерти Вертера «жизнь Лотты была в опасности». Безусловно, у «недуга» как у составляющей актуального образа есть очень серьезная гендерная специфика. Здесь следует упомянуть пресловутые искусственные обмороки и естественные страдания, причиняемые узостью корсетов и тяжестью кринолинов; диагноз «истерия» и вечное «деликатное здоровье», которое женщина должна была демонстрировать в определенные исторические периоды (и в определенных социальных группах), – и многие другие составляющие проблематики женской телесности в общественном пространстве. Возможно, из всех аспектов темы «недуга» как составляющей образа именно этот аспект исследован лучше всего – благодаря работам феминисток второй и третьей волны. Важно, однако, указать на то, что и здесь речь шла в первую очередь не о демонстрации индивидуальности, а о демонстрации добродетели, как и у мужчин-монахов и мужчин-военных, чьи недуги и «недуги» часто делали их представителями социальной группы, пользующейся на тот момент особой популярностью. Зато романтическая любовь – как на пике ее модности, так и в разделяющих романтические ценности субкультурах других периодов – видела в «недуге» чуть ли не обязательный штамп для подтверждения подлинности и глубины любовного чувства и у женщин и у мужчин. Им предписывалось разное поведение в случае, если их сердце было разбито, но и тем и другим «недуг» настойчиво рекомендовался к использованию. И если женщина должна была впасть в горячку, заболеть чахоткой и, по возможности, умереть в беспамятстве, то мужчинам чаще предлагалось в конце концов выздороветь и жить дальше, но со следами страданий на челе.

«Чего смеетесь, глупые?» —

«Недуг» как групповой признак и групповой ресурс

«Чего смеетесь, глупые, – // Озлившись неожиданно, // Дворовый закричал. – // Я болен, а сказать ли вам, // О чем молюсь я господу, // Вставая и ложась? // Молюсь: „Оставь мне, господи, // Болезнь мою почетную, // По ней я дворянин!“ // Не вашей подлой хворостью, // Не хрипотой, не грыжею – // Болезнью благородною, // Какая только водится // У первых лиц в империи, // Я болен, мужичье!» Так вопил бывший человек графа Переметьева в главе «Счастливые» некрасовской поэмы «Кому на Руси жить хорошо», объясняя мужикам, что для приобретения подагры необходимо тридцать лет пить «шампанское, бургонское, токайское, венгерское…» – чем он и занимался, вылизывая за барными стойками недопитые рюмки. «Благородной болезнью», сделавшей бывшего дворового счастливым человеком, была подагра, о которой лорд Стэнхоп говорил: «Подагра является заболеванием джентльменов, а ревматизм – заболеванием кучеров». Сам факт наличия подагры был настолько сильным признаком принадлежности к группе, что на нее жаловались даже те, кто ею не страдал. В определенный период не иметь подагры было так же немодно, как быть девушкой крепкого здоровья.

Для дворового человека подагра – знак символической принадлежности к группе; вторичная выгода здесь в первую очередь самоощущение больного (хотя, заметим, он старается убедить мужиков в том, что особое уважение ему тоже не повредит). В других случаях спектр вторичных выгод, включающих страдающего в модную группу, может оказаться не только символическим, но и прагматическим: так, чахотка или, скажем, «нервы» делали представителя определенных кругов в определенные периоды частью модного сообщества обитателей курортов и ездоков на воды, фактически служа не только атрибутом модной идентичности, но