Соперница королевы - Виктория Холт

Я опять вышла из поединка победительницей.

Поскольку необходимость таиться и скрываться отпала, это позволило мне открыто заниматься делами Роберта, и я направила свои усилия на великолепные резиденции моего супруга, решив сделать их еще великолепнее. Им предстояло затмить своим блеском и величием крепости и замки самой королевы.

Я полностью сменила убранство своей спальни в Лестер-хаусе, заменив прежнее ложе кроватью орехового дерева, полог которой заставлял изумленно ахать всех, кто его видел. Я твердо решила, что моя спальня должна превзойти комнату, отведенную для королевы. Я понимала, что, когда она приедет, мне придется исчезнуть. В противном случае она вообще откажется останавливаться в нашем доме. Но если она все же заночует здесь, любопытство непременно приведет ее в мою спальню, поэтому я не жалела средств на эту комнату. Полог кровати, сшитый из красного бархата, украшали золотая и серебряная тесьма и кружева, все предметы мебели в комнате были обтянуты бархатными, золотыми и серебряными тканями, а мой ночной горшок больше походил на трон. Я знала, что при виде этого великолепия она будет взбешена. И ей, несомненно, об этом донесут. Найдется много недоброжелателей, готовых подбросить дров в топку ее ненависти ко мне. Все наше постельное белье было только самого высшего качества, и его украшал герб Лестеров. Полы устилали пушистые ковры. Коврами же были увешаны стены. Какое это было счастье — распрощаться с тростником, который за непродолжительное время начинал источать весьма неприятные запахи, да к тому же кишел вшами.

Жизнь нам с Робертом казалась прекрасной. Из-за изысканного полога нашей кровати мы вместе смеялись над нашими недоброжелателями, радуясь, что, несмотря на все преграды, мы вместе. Оставаясь наедине с Робертом, я называла королеву не иначе как «эта лисица». Она и в самом деле была хитроумной и коварной, как лиса. Поскольку меня она прозвала Волчицей, я стала называть Роберта своим Волком, за что он отплатил мне, назвав своим Ягненком. По его мнению, если лев мог возлежать рядом с этим невинным созданием, то волк не имел права ему уступать. Я напомнила ему, что во мне нет почти ничего от ягненка, и он согласился с этим утверждением с одной лишь оговоркой — это касается всех, кроме него. Шутка прижилась, и каждый раз, когда мы обменивались этими шутливыми прозвищами, где-то рядом витал дух королевы.

Наш сынишка был для нас постоянным источником радости. Я вообще наслаждалась общением со всеми своими детьми не только потому, что была бесконечно им предана, но также и потому, что королева, несмотря на все свое величие, была обделена сыновьями и дочерьми.

Впрочем, в наш дом закралась и грусть. Ее принесла к нам Пенелопа. Некоторое время она возмущалась и бушевала, сопротивляясь браку с лордом Ричем. Будь воля лорда Хантингдона, он бы распорядился избить ее, но я этого ни за что не допустила бы. Пенелопа была очень похожа на меня, она отличалась красотой и своенравностью. Как бы то ни было, насилие только укрепило бы ее решимость не уступать принуждению.

Я уговаривала ее. Я объясняла ей, что в нашей нынешней ситуации она должна мечтать о таком муже как лорд Рич. Семья угодила в немилость, особенно это касалось ее матери. Мою дочь ни за что не примут при дворе. Если же она станет леди Рич, это полностью все изменит. Сейчас она может считать уединенную жизнь предпочтительней подобного брака, но узнав, что такое скука, она изменит свое мнение.

— Я не могу утверждать, что вышла замуж за твоего отца по большой любви, — делилась я с дочерью. — Однако наш брак оказался вполне удачным, и он дал мне вас.

— К тому же ты была весьма дружна с Робертом, — напомнила она мне.

— В дружбе нет ничего дурного, — отрезала я.

Это заставило ее задуматься, и когда к нам опять явился лорд Хантингдон для очередного сурового разговора, она сдалась.

Бедное дитя выдали за лорда Рича. Мне было жаль ее и Филиппа Сидни, хотя он сам вместо активности и напора демонстрировал вялость и апатию. Замужество Пенелопы потрясло его. Я слышала, как он называл лорда Рича грубым и невежественным мужланом. Свадьба возлюбленной вывела его из летаргического состояния, и с этого момента его отношения с Пенелопой изменились. Он начал слагать в ее честь стихи, из которых следовало, что Пенелопа — любовь всей его жизни.

Однако очень многие считали, что, учитывая немилость, в которую угодили ее мать и отчим, это замужество можно было считать даром Божьим. Никто не верил, что Роберт вернет себе прежнее положение при дворе, а мне вообще не на что было надеяться.

Впрочем, тогда я еще верила в то, что со временем королева смягчится и простит меня. Во всяком случае, Роберт уже через несколько месяцев начал предпринимать попытки вернуть себе ее благосклонность и, надо сказать, немало в этом преуспел. Я не переставала удивляться силе ее привязанности к нему. Возможно, она продолжала видеть в нем романтического героя своей юности, томившегося вместе с ней в Тауэре. Казалось, она не замечает, что стройный юноша превратился в грузного стареющего мужчину с лицом, покрытым красноватой сеточкой лопнувших сосудов, что он стремительно набирает вес, а седины в его волосах с каждой неделей становится все больше.

Одной из самых больших добродетелей Елизаветы была ее преданность старым друзьям. Я знала, что она всегда будет благодарна Мэри Сидни за принесенную ей жертву. Всякий раз, когда она видела ее грустное, изрытое оспой лицо, ее душа исполнялась состраданием и благодарностью. Она устроила брак юной Мэри Сидни с Генрихом Гербертом, графом Пемброком. Хотя он и был на двадцать семь лет старше своей невесты, все сходились во мнении, что это весьма достойный союз.

Роберт прочно занимал место в сердце королевы. Даже если случалось так, что она его изгоняла, проходило некоторое время, и он возвращался. Правда заключалась в том, что она любила Роберта непреходящей любовью. Поэтому никого не удивило, что не прошло и полгода с момента его очередного изгнания, как он уже снова воцарился при дворе.

Увы, ко мне все вышесказанное не имело ни малейшего отношения. Мне по-прежнему сообщали, что одного упоминания моего имени было достаточно, чтобы вызвать у Елизаветы приступ неконтролируемой ярости и спровоцировать поток проклятий в адрес Волчицы.

Самая тщеславная женщина Англии не смогла простить мне того, что я обладала магнетизмом, которого она была лишена. Мало того, я еще должна была выйти замуж за мужчину, о котором в глубине души она всегда мечтала сама. Иногда она обрушивала на него свой гнев, вызванный, как правило, тем, что он предпочел меня. Впрочем, его это мало заботило. Он понимал, что если ее любовь вынесла испытание его женитьбой, ее уже ничто не сможет поколебать.