Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

Третья дверь справа. Я открыл, и темнота за порогом пахнула хвойным, как можжевельник.

Нашёл выключатель. Свет вспыхнул — тёплый, приглушённый, из двух бра по бокам от кровати.

Спальня была большой. Метров сорок пять, может больше — после кабинета она казалась залом. Стены каменные, светло-серые, с тем тёплым оттенком, который камень даёт, когда его кладут правильно: холода я ожидал, но его здесь не было. Камень отдавал другое — массу, надёжность, ощущение чего-то, простоявшего века и собирающегося стоять ещё столько же. Потолок высокий, с деревянными балками тёмного дуба. Окно — большое, от пола, с тяжёлыми шторами, сейчас раздвинутыми, и за стеклом лежала темнота сада.

Кровать. Огромная, из резного дерева, с изголовьем, на котором вырезаны листья и ветви — рисунок тонкий, старый, ручной работы, с такой детализацией, что каждый лист имел прожилки, а ветви переплетались, образуя узор, похожий на герб и одновременно на живое дерево. Шире, чем моя квартира в Серпухове. Намного. Яков расправил постель с военной точностью: углы заправлены, подушек шесть штук на одного человека, будто Яков ожидал гарем. В комнате пахло свежим бельём и можжевельником — видимо, веточки лежали между простынями.

У дальней стены — письменный стол, тоже дерево, тоже тёмное, с ящиками и кожаной вставкой на столешнице. Два стула с высокими спинками. Книжная полка, пустая.

И на столе горел светильник.

Бронзовый, с округлым основанием и матовым плафоном, из которого лился свет — ровный, без мерцания, без жужжания электрической лампы. Провода от него не шло. Никакого. Ни к розетке, ни к стене, никуда. Я обошёл стол, присел, посмотрел снизу: основание на дереве, под ним — ничего. Поднялся, провёл рукой по бронзе — тёплая, с лёгким покалыванием в пальцах, и дар среагировал, коротко, на грани восприятия, как будто кто-то шепнул слово, которое я расслышал наполовину. Что-то древнее. Заложенное в металл давно и работавшее с тех пор.

Магический светильник. Горит. Без электричества.

— Нифига себе, — сказал я вслух.

— Красиво, — Катя стояла посреди комнаты, оглядываясь. По тому, как она провела ладонью по каменной стене — медленно, с уважением — я понял: ей здесь нравится. — Ром, у тебя в спальне магический светильник. Знаешь, сколько они стоят?

— Понятия не имею.

— Много. Волконские делают их штучно. Отец покупал один для кабинета, ждал полгода.

Светильник из мастерской Волконских. Мой отец — Аристарх Крайонов, пьяница и, по официальной версии, убийца собственного сына — привёз из столицы штучную работу рода Волконских. Баронская зарплата, видимо, позволяла. Или здесь была другая история. Та, которую мне ещё предстоит раскопать.

Всё потом. Сейчас — душ и ужин.

— Ром, — сказала Катя. — Душ. Я липкая, голодная и если мы сейчас ляжем на эту кровать, я усну до утра.

— Примем вместе? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Приподняла бровь.

— Только спинку, — сказал я. — Помою тебе только спинку. Честное слово.

— Только спинку, — повторила она, и по тому, как дрогнул уголок её губ, мы оба понимали: гарантий никто никому давать не собирается.

Душевая была за дверью справа от кровати — просторная, выложенная светлым камнем, с широкой лейкой и стеклянной перегородкой. Два халата висели на крючках у входа: оба белые, махровые, тяжёлые, с той плотностью натурального хлопка, от которой хочется завернуться и стоять так до утра.

Катя скинула майку и шорты, и в тёплом свете ванной её тело выглядело иначе, чем в кабинете: мягче, домашнее, с красными полосками от резинки шорт на бёдрах и моим следом на шее — засос, тёмный, у ключицы.

Вода была горячей, тугой. Пар заполнил кабинку за секунды. Я мыл ей спину ладонью, с мылом, по позвонкам, и Катя стояла, прижав лоб к стеклу, и тихо мычала от удовольствия. Кожа под руками скользкая, гладкая, и я вёл ладонь вниз, по пояснице, по ямочкам, и держал слово. Только спинка. Хотя тело двадцати одного года имело на этот счёт особое мнение, и мне потребовалось усилие, чтобы это мнение проигнорировать.

— Спасибо, — она повернулась, мокрая, рыжие пряди, прилипшими к лицу. — Теперь ты.

Я встал под воду. Горячие струи ударили по плечам, по спине, и тело, уставшее, липкое, начало отпускать. Катины ладони прошлись по моей спине, мягко, с мылом, и её пальцы задержались на шраме от арены, обвели контур. Мышцы расслабились, рёбра перестали ныть. У меня теперь есть дворецкий, поместье с магическим светильником и рыжая женщина, которая моет мне спину. День был длинным, злым, бессмысленно перегруженным событиями, и всё равно выровнялся к финишу.

Мы вышли из душа. Катя взяла мой халат — тот, что побольше — и закуталась в него, и рукава свисали ниже пальцев, и полы волочились по полу, и она закатала рукава до локтей и затянула пояс, и в этом виде выглядела смешной, маленькой и совершенно невозможной. Мокрые волосы собрала в узел на затылке, и без косметики её лицо стало другим — моложе, мягче, с веснушками на носу, которых я раньше не замечал под тональником.

Я взял оставшийся халат. Тоже махровый, тоже тёплый, тяжёлый, как одеяло.

— В халатах на ужин? — спросила Катя, оглядывая себя.

— Мой дом, мои правила, — улыбнулся я. — Халаты — новый дресс-код.

— Мне нравится этот дресс-код, — она ухмыльнулась и пошла к двери.

Я задержался на секунду. Провёл ладонью по изголовью кровати — дерево гладкое, тёплое, с рельефом вырезанных листьев под пальцами. Моя спальня. Мой дом. Слова, которые я произносил впервые в этой жизни и которые ещё звучали чужими, как обувь, которую нужно разносить.

Потом — лестница вниз, и Катя впереди, в легких белых тапочках, тапочки кстати стояли рядом с выходом из ванны, предусмотрительно две пары подходящих нам размеров, в моём белом халате, с мокрым узлом волос на затылке, и ступени скрипели под её лёгким весом, и мне было хорошо.

Через минуту я спустился. Катя ждала внизу, в столовой — длинный деревянный стол, два прибора, свечи, тарелки с едой, накрытые крышками. Свечи — настоящие, восковые, в бронзовых подсвечниках. Пламя чуть покачивалось. Яков мелькнул в дверном проёме кухни, и я подумал: этот человек либо неисправимый романтик, либо следует протоколу сервировки позднего ужина для главы рода с гостьей, и протокол предписывает свечи. Второе вероятнее.

Катя сидела в халате, ноги поджаты под себя на стуле, мокрые волосы собраны в узел, веснушки на носу — и при моём взгляде на нее подняла глаза и улыбнулась. Просто, без игры, без